И гильотины мало (СИ)
Но и мукам молодого Моррина все же пришел долгожданный конец, закат и приближение ночи ознаменовали окончание празднества в Крэйтон-буш, Эдуард и Джон, оставшись последними из гостей, еще раз поздравили новобрачных, сели на лошадей и отправились в сторону аббатства, предоставив мистера и миссис Моррин друг другу.
Дорогой они едва ли обмолвились хоть словом, однако, проезжая мимо холма Вилс, Джон, охваченный воспоминаниями их свидания здесь, покосился на Эдуарда и с радостью отметил, что и он смотрит в ту же сторону с явной нежностью.
В аббатстве же, однако, Моррина ждал неприятный сюрприз: вместе со служанкой, готовой принять плащи господ, у парадной лестницы стоял и Ронан Броди.
— Мистер Грейвич, сэр, ваше распоряжение я выполнил, и вас ждёт отчёт о новом конюхе, — Броди отвесил поклон Грейвичу и перевёл взгляд на Джона. Как и в первую встречу, Моррин не мог не заметить, что ирландец отметил его присутствие едва ли не с досадой.
Но это могло оказаться лишь пустой игрой воображения, ибо Броди немедленно поклонился и Джону.
— Здравствуйте, мистер Моррин. Всех благ вашему отцу и долгих лет жизни, я бы выпил за его гроб, да будет он построен из столетней древесины…
— Древесины из дуба, что посадим мы завтра, — Эдуард закончил пожелание, начатое Броди, и усмехнулся, когда на него воззрели две пары удивлённых глаз. — Ирландцы — мастера в искусстве желать счастья.
— С этим не поспоришь, - Джон повернулся к Броди и с досадой отметил полнейший восторг, с которым ирландец смотрел на Грейвича. — Благодарю вас, мистер Броди, в свою очередь, пусть и не столь красноречиво, выражу надежду, что вам по вкусу служба у мистера Грейвича.
Броди потребовались долгие несколько секунд, чтобы все же перестать пожирать взглядом Эдуарда и, обернувшись к Джону, ответить вежливо и равнодушно:
— Да, сэр, весьма. Спасибо.
— Ронан, сегодня можешь быть свободен. Всеми делами я буду заниматься завтра. Доброй ночи, — Эдуард кивнул ирландцу и направился вверх по лестнице, Джон пошёл следом, не без злорадства отмечая, что Броди в растерянности не нашелся, что ответить.
В кабинете Грейвича, месте, которое было под запретом для прислуги, если хозяин находился там, пылал камин и горели свечи на столе. Джон устало опустился в кресло у огня, благодаря все силы небесные за то, что этот день, пусть и весьма приятный и долгожданный, подошёл к концу.
— Я бы предложил тебе вина, — Эдуард вынул из ящика стола плетенную бутылку, совершенно не похожую на винную. - Однако, по-моему, нужно что-то покрепче. Виски?
Джон сидел, закинув ногу на ногу, и наблюдал, как низкие пузатые бокалы наполняются янтарной жидкостью.
— Ирландский?
Рука Эдуарда, наполнив один бокал, замерла на мгновение, затем как ни в чем ни бывало наклонила бутылку над вторым бокалом.
— Да, ирландский.
— И почему я не удивлён? - Моррин фыркнул, но бокал из рук Грейвича принял и немедленно сделал глоток. Виски обжег горло, однако восхитительное крепкое послевкусие не могло оставить равнодушным.
Джон облизнул губы.
— Виски отменный. Признаю.
— Что ж, я рад, что по крайней мере не вся Ирландия впала у тебя в немилость, — Эдуард с усмешкой опустился в кресло напротив Джона. Тот мотнул головой.
— Отнюдь, лишь некоторые из её сынов. “Выпью за гроб”… Господи боже, это же нужно было такое придумать!
Грейвич смотрел на Джона с почти покровительственной улыбкой.
— Значит, дело не в ревности? Иначе я просто не в силах объяснить подобное предубеждение.
Моррин тянул с ответом. Очевидная правота Эдуарда не облегчала его положение, а лишь загоняла все дальше в тупик. Увы, не в одной ревности было дело, но спросить возлюбленного прямо просто не хватало духа. И все же сделать это было необходимо.
— Скажи мне… Когда ты смотришь на него, о ком твои мысли?
Задавая свой вопрос, Джон боялся услышать ответ так же сильно, как и желал его получить. Подняв глаза, он увидел, что усмешка исчезла с губ Эдуарда, напротив, теперь возлюбленный смотрел на него серьёзно и сосредоточенно. Моррин наклонился вперед, упираясь локтями себе в колени, этот жесть хоть и не сделал его ближе к Грейвичу, но все же позволил сократить расстояние по крайней мере мысленно. После виски голос у Джона слегка сел, отчего следующие слова его прозвучали почти шёпотом:
— Глядя на него, ты думаешь о Джимми?
В лице Эдуард не изменился, однако губы его сомкнулись в тонкую линию и меж бровей залегла глубокая складка, неизменное свидетельство серьёзных раздумий. Но Джон и без того прекрасно понимал, что попал в точку. Смотреть в глаза Грейвича в это мгновение стало невыносимо.
— Да, это ревность. Ты привез сюда этого парня, который смотрит на тебя как на божество, хоть из твоих же уст звучала убеждённость, что таким, как он, не за что любить англичан. Merde! Однако это чепуха, какое мне дело до ирландца и его притязаний!
Не в силах более сохранять видимое спокойствие, Джон осушил залпом свой бокал и поднялся на ноги. Непривычно крепкий напиток немедленно ударил в голову, но под рукой по счастью оказалась спинка кресла, и он устоял на ногах.
— Я и не подумал бы ревновать, веришь ты в это или нет. Пусть наш удел и не столь счастливый, как у отца, и нам никто не скажет “в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит вас”, пусть, но я всем сердцем верю в ту силу, что нас связала. Что мне Ронан Броди, когда на моей стороне твоё слово? Но Джимми — иное дело… Я… Эдуард, я не хочу и не стану бороться с твоим прошлым, мы оба знаем, что я проиграю. Мне подвластна лишь ревность и надежда. Поэтому я спрашиваю: о ком ты думаешь, глядя на Броди?
У Джона дрожали руки, пустой бокал упал в кресло, не издав ни звука. Мог ли предположить молодой Моррин, что встреча с возлюбленным после недельной разлуки обернется подобными откровениями? После всех невзгод, что им удалось преодолеть, после Ларанжа, ранения, бегства от французской гвардии. После Томаса Росса. Джон уже не был уверен, нужнее ему ответ Эдуарда или, быть может, молчание, стала откровенность Моррина для него неожиданностью или Грейвич предполагал подобное. Увы, сам Джон чувствовал себя совершенно потерянным.
Он разжал ладонь, отпуская спинку кресла, и сделал шаг вперёд, без определённого направления, просто потому что стоять на месте уже было невыносимо. И в эту же секунду Эдуард будто очнулся: вскочив на ноги, он преградил Джону путь и крепко обхватил его за плечи.
— Ты прав. Я действительно думал о нём. О Джимми, — ладонь Эдуарда скользнула выше, ложась на шею Джона под собранными волосами. — Но дело здесь совсем не в любви…
Моррин чувствовал, как обжигает кожу прикосновение горячих пальцев, как они тянут за кожаный шнурок, высвобождая волосы из плена. Собрав остатки решимости, он все же поднял глаза на Эдуарда.
— Я видел, что может сделать жизнь с такими, как Броди. К Джимми она была совсем не добра, как и ко многим другим. А этот парень… Если среди ирландцев вспыхнет новый мятеж, он не останется в стороне, и мы оба знаем, чем всё кончится. Я лишь надеюсь остановить его прежде, чем станет поздно. С Джимми я опоздал. Боже, я даже не знаю, в какую передрягу он угодил, что остался без ног!
Эдуард зажмурился, явно борясь с ужасными картинами прошлого, и Джон не удержался и, шагнув ближе, прижался лбом к плечу любимого, чувствуя, как тот, окончательно стянув с его волос шнурок, ласково перебирает чёрные пряди.
— Нет причин для ревности, любовь моя. Лишь тебя одного я вижу, только о тебе мои мысли. Одного тебя я желаю… — Эдуард шептал Джону слова любви, прижимая юношу к себе как величайшую ценность, и Моррин верил, верил каждому слову, ибо не мог не верить. Обхватив любимого за шею, он нашёл его губы и прижался к ним, упиваясь вкусом виски и страсти. Эдуард ответил на поцелуй жадно, давая выход собственной боли и желанию, он впивался в губы Джона, стирая каждое сказанное им слово и восстанавливая полную свою власть над сердцем любимого. Руки скользили по телу, с досадой пытаясь прорваться под одежду, но строгие торжественные сюртуки не дозволяли подобной вольности.