И гильотины мало (СИ)

— Все верно, миссис Моррин, Ронан сопровождал меня, но я отослал его в аббатство с поручением.
— Славный молодой человек, хотя я так готова говорить о любом ирландце, должна признаться, — миссис Моррин усмехнулась и посмотрела на мужа, тот согласно кивнул, поддерживая её.
— Действительно, очень приятный юноша, уверен, ты не прогадал, нанимая его. Что скажешь, Джон?
— Могу ли я усомниться в способности моего дорогого дяди разбираться в людях? — молодой Моррин улыбнулся сколь можно весело, ибо это было единственное, что позволило бы скрыть его истинные чувства.
Ронан Броди был Джону совсем не по душе. Ожидая приезда Эдуарда в тени деревьев, Моррин выехал навстречу, едва заприметил всадника, и слишком поздно осознал, что ехал Грейвич не один. Однако то было не место и не время для долгих объяснений, Грейвич просто отправил Броди вперед в сторону поместья, велев уведомить управляющего о возвращении хозяина. Джон забыл об ирландце, едва тот скрылся за поворотом, и всецело отдался радости от встречи с возлюбленным. Однако наутро, когда Джон увидел, что Броди сопровождает Эдуарда на свадебную церемонию, в сердце его зародилась внезапная и полнейшая неприязнь.
Разумного объяснения этому Джон не находил, неразумных же обнаружилось великое множество. Ронан Броди по всем своим качествам, кои успели открыться, непременно должен был к себе располагать, его бесстрашие даже под прицелом оружия вызывало восхищение, тяжёлая доля - сочувствие, и что могло быть естественнее для Эдуарда, чем протянуть этому юноше руку помощи? Однако сама мысль о том, что Ронан Броди теперь всюду следует за Грейвичем, порождала в Джоне чувства самого мерзкого свойства.
Моррин не был ревнив и никогда себя склонным к подобному неприятному качеству не считал, в Белфасте шутка Эдуарда о том, что к Броди не было причин ревновать, вызвала у Джона лишь усмешку. Неужто он поторопился в оценке собственных душевных качеств? Поводов для подозрения Эдуард ему не давал и, уж конечно, давать в дальнейшем не собирался. Поведение Броди в качестве слуги хоть и наблюдалось Джоном слишком непродолжительное время, однако же оставалось безупречным. Если говорить точнее, Ронан Броди держался равнодушно и предельно вежливо, готовый, однако, выполнять любое распоряжение Эдуарда по первому требованию. Быть может, находиться среди англичан было ему в тягость, однако юноша это никак не показывал. Да и, к тому же, у Джона не было ни малейшей причины даже предположить, что Броди может испытывать в отношении Грейвича что-либо сильнее простой признательности.
А, меж тем, молодой Моррин чувствовал, что сходит с ума. В глубине его души будто зрело злое подозрение, мешающее принять этого ирландца. Ирландец… Сильный смелый молодой ирландец, оказавшийся в затруднительном положении по вине англичан. Иному человеку эта история мало что сказала бы, однако Джон не мог лгать сам себе. В отношении Эдуарда это рождало мысли лишь об одном имени. Таким ирландцем был Джеймс О’Грейди, и если Грейвич, пусть и сам того не ведая, жаждал помочь тому, в ком видел повторение судьбы погибшего возлюбленного, мог ли Моррин его за это винить? Однако самому Джону это причиняло боль. Ронан Броди не был угрозой, но бороться за Эдуарда с призраком прошлого… Возможно ли это было?
Джон поморщился, отгоняя неприятные мысли, к тому же совершенно безосновательные, однако внимательный взгляд голубых глаз, прикованный к нему в это мгновение, подтверждал, что Моррин все же выдал себя.
— Дорогой племянник, я забыл узнать, как поживает Риза? В скором времени нас ожидает охота, сможет ли твоя собака нас сопровождать?
Джон посмотрел на Эдуарда, едва ли успев скрыть удивление от подобной смены предмета для беседы, но все же сохранил на лице деланное спокойствие.
— Риза в полнейшем здравии, дядя, благодарю. Уверен, она будет рада вас видеть.
— О, так, быть может, ты сейчас меня к ней и проводишь? Вы простите нас, миссис Моррин? Джон? — ни шурин, ни его супруга не выказали каких-либо возражений, и уже через минуту Джон в сопровождении Эдуарда вышел на задний двор, где располагалась псарня.
 
— Твоему умению сбегать от шумных сборищ и короли бы позавидовали, — Моррин наклонился и почесал за ухом собаку, которая, радостно поскуливая, выскочила навстречу хозяину. Эдуард опустился перед Ризой на колено и ласково потрепал её по спине.
— Джон, я в чем-то провинился?
Моррин закусил губу: неужто его мысли оказались настолько очевидны?
— Боже, нет! С чего ты…
— Назови меня самонадеянным, однако мне и одного лишь твоего взгляда достаточно, чтобы это понять, — Эдуард поднял на возлюбленного глаза. — Так я прав?
Джон глубоко вздохнул, не решаясь ответить. Ложь Грейвич несомненно распознает, но открыть ему то, что на самом деле гложило… Моррин поморщился.
— Броди.
Эдуард вскинул брови.
— Броди? А он чем тебе досадил?
— Ничем! Господи, я не знаю… Мне не по душе, что ты привез его сюда. Что он теперь всюду следует за тобой…
Джон вздрогнул, когда его руки коснулись пальцы Эдуарда. Опустив глаза, Моррин прочитал в голубых глазах ласковую усмешку, и от того ему стало совсем скверно.
— Джон, я говорил тебе, для ревности нет причины…
— Я не ревную!
Разговор принимал крайне неприятный оборот, Моррин и не думал давать волю чувствам и уж тем более повышать голос, когда их легко могли услышать, однако предмет разговора все же оказался куда более болезненным, чем он предполагал. В это мгновение Джону хотелось шагнуть к возлюбленному, прижаться к нему всем телом, как давеча, под деревьями. И в то же время крепло неимоверное желание тут же уйти, чтобы не наговорить ещё более неприятных слов.
Эдуард смотрел на него спокойным, проницательным взглядом еще несколько мгновений, затем, хлопнув собаку по спине в последний раз, поднялся на ноги.
— Пойдём.
Джон следовал за Грейвичем, как слепой за поводырем, все еще не в силах понять, что за внезапный порыв вывел его из себя, и, оказавшись вновь в гостиной, не сразу осознал, что Эдуард подвел его к отцу.
— Джон, я, право, рискую показаться совсем уж бестактным, однако, быть может, ты не станешь возражать, если я похищу сегодня твоего сына? Тебе компания этим вечером не нужна…
Последние слова были произнесены вполголоса, однако надобности в том не было: миссис Моррин в это мгновение вела беседу с миссис Лукас и не могла услышать Эдуарда. Старший мистер Моррин усмехнулся и посмотрел на сына.
— Сдаётся мне, он и сам бы с огромной охотой испросил дозволения не являться в отчий дом этим вечером. Джон, никогда и ничем ты не станешь помехой для меня, будь я хоть трижды женат. Однако, если ты хотел бы провести этот вечер с Эдуардом, я ни в коей мере не стану возражать.
Молодой Моррин в немой оторопи переводил взгляд с отца на Эдуарда и обратно, выкраивая для себя драгоценные секунды, чтобы собраться с мыслями. Отказаться от возможности провести ночь с Грейвичем? Нет, не настолько он лишился разума.
— Я… Да, я хотел бы составить компанию мистеру Грейвичу. Благодарю, papa, вы очень добры.
Никогда прежде Джону не приходилось так отчаянно мобилизовывать собственные решимость и терпение, но ожидание вечера стало для него очень непростым испытанием. Приходилось улыбаться, вести бесконечные беседы о том, как прекрасно прошла свадебная церемония, как удачно, что мистер и миссис Моррин проведут свое свадебное путешествие в Брайтоне, где теперь стоит невероятно приятная погода. Особенно трудно пришлось Моррину в разговоре с мистером Барнсом: тот то и дело обращался мыслями к своей старшей дочери, ныне вдовствующей миссис Росс, которая ещё недавно так же счастливо выходила замуж, бедняжка. Ах, бедный мистер Росс, бедная его тётушка миссис Эллиот.
 
Джон отдавал себя отчёт в том, что и ему следовало бы пожалеть несчастную миссис Росс, однако, судя по всему, в этот день его человеколюбию уже наступал предел. Ещё немного и он готов был бы взмолиться о жалости к самому себе. Увы, среди присутствующих лишь один человек ведал, сколь непросто на душе у молодого Моррина, и именно от него Джон теперь старался держаться подальше. Не видя Эдуарда, юноша немедленно начинал испытывать чувство вины за свою резкость, однако, стоило встретиться с ним взглядом, сердце вновь наполнялось болью и тоской. Неужто всему виной была пресловутая ревность? И как легко, оказывается, можно было разозлиться на любимого человека, лишь отчасти ей поддавшись.