И гильотины мало (СИ)

Казалось, чтобы отдышаться, им не хватило бы и часа, а силы у Джона остались лишь на то, чтобы кое-как повернуться лицом к Эдуарду и прижаться к его груди, смешивая пот и семя, что покрывали теперь их кожу. Эдуард прижался губами к виску любимого и зашептал, тяжело дыша:
— Рядом с тобой я теряю разум…
Джон усмехнулся и нежно потерся носом о горячую щеку Грейвича.
— Tu es ma folie, mon amour.* Но оно ведь того стоит, верно?
Эдуард смотрел на него бесконечно долгое мгновение, и на губах его расцвела нежная и совершенно счастливая улыбка.
— Ты. Ты стоишь всей жизни, любовь моя.
Джон знал, сердцем чувствовал это и без слов. Знал, что даже за один день, проведённый в объятиях Эдуарда, он, не задумываясь, отдал бы жизнь. Ибо однажды познав эту любовь, сердце уже не способно без неё биться. Так он считал, в это он верил, и пусть бы это были рассуждения лишь влюблённого мальчишки, в них была истина Джона Моррина.
Истина, которой были не важны Брикс, Англия, Ирландия, Франция, Наполеон и Нельсон, Акт об унии…
И которая предположить не могла, что в то мгновение, когда в кабинете аббатства Грейвич страстные влюблённые сжимали друг друга в объятиях, жаркие столпы пламени вырывались из здания посреди Белфаста, сжигая помещение, в котором располагалась контора “Грейвич и Шоннен”, а разъярённая толпа оборванных мужчин, оставив на земле избитое тело Падди Шоннена, скандировала:
‐ Смерть предателям! Смерть проклятым англичанам!
* Ты моё безумие, любовь моя.
========== Часть II. Пролог ==========
Май, 1801 год
Если кто-то в вашем окружении заявляет, что нет в целом мире ничего, что могло бы объединить англичан и ирландцев, валлийцев и шотландцев, не верьте. Не верьте, ибо этот человек или глуп, или наивен. И неведомо ему, что нет разницы, родился ты в Лондоне или, быть может, в Эдинбурге, когда нога твоя переступает порог тюрьмы.
Холодный камень темницы одинаково сыр и неприветлив для любого подданного британской короны. И будь ты хоть лорд, хоть пэр, хоть мельник или уличный бродяга, тюрьма примет тебя в свои бездушные объятия с затхлым воздухом и голодными крысами.
Заключённый, смотревший из узкого окошка своей камеры на предрассветный Белфаст, даже был рад тому, что его суровое пристанище теперь не в Лондоне. С таким обвинением человеку в английской столице мог грозить только Тауэр, а из этой тюрьмы редко кто выходил на свободу. К тому же тюрьма в Белфасте не поражала воображение ни размерами, ни уединенностью, а стояла едва ли не в центре города, близ здания парламента, и узник, запертый в камере под самой крышей, по крайней мере мог видеть из окна жизнь, не замершую, а неизбежно летящую вперед. В этом ему повезло, ведь начальник тюрьмы мог приказать запереть его и в нижних камерах, настолько сырых и темных, что заключённые едва ли могли видеть хоть каплю солнечного света.
Узник прижался спиной к холодной стене и зябко поежился. Он провел в месте своего заключения менее дня, а сюртук уже пропитался влагой из-за сырости. Светлая щетина неимоверно чесалась, волосы спутались, рубашка липла к телу от пота. Воистину, лишь тюрьма и способна сделать равными короля и нищего, смрад и грязь оседают на коже независимо от положения.
Заключенный глубоко вздохнул и немедленно поморщился: в левом боку, там, куда пришелся точный удар от сапога, нарастала тягучая боль. Тюремная охрана жестока, и особенно с такими, как он. Особенно теперь. Когда бы ещё ирландцу выпал шанс нанести удар ненавистному англичанину, ещё и аристократу? Как глупо было ожидать, что уж к нему-то отношение должно быть иным. Как глупо… Но мысль о том, что все бедствия, что случились и, быть может, ещё ожидают, закончатся лишь на нем, бесконечно воодушевляла. Пусть. Пусть случится все, что должно, лишь бы он был в безопасности.
Глухие шаги за дверью заставили узника отвернуться от окна. Лязгнул старый замок, дверь со скрежетом открылась и в камеру вошёл солдат. Бросив на заключённого взгляд исподлобья, он быстро осмотрел камеру, словно ожидал найти следы преступления или подготовки побега. Судя по всему, не обнаружив ничего примечательного, суровый стражник вышел, а вместо него вошёл всклокоченный человек в черном сюртуке, на ходу поправляя на носу пенсне. Увидев его, заключенный охнул и шагнул навстречу.
 
— Доктор Джонсон! Что вы делаете здесь?
— Я ведь юрист, сэр. Начальник тюрьмы может сколько угодно сотрясать воздух угрозами, но он не в праве отказать вам в защите перед судом, — Джонсон подошел к заключенному и, крепко пожав его руку, с сожалением окинул взглядом его неприглядный внешний вид. — Боже, мистер Грейвич, крепко же вам досталось…
Эдуард слабо улыбнулся и пожал плечами.
— Уверен, не более, чем любому иному человеку, попавшему сюда. Учитывая обвинение…
— Да, вот, по поводу обвинения, — Джонсон откашлялся. — Сэр, дело непростое. Связь с мятежниками не доказана, к тому же судья-ирландец, и я уверен, что уже сегодня добился бы вашего освобождения. Но это… Сэр, вы можете все отрицать. Если мы будем настаивать на том, что вас оклеветали, возможно, я бы смог вытащить вас. И тогда наказание понесёт тот, кто его заслужил…
— Нет, — Грейвич решительно мотнул головой, не желая и слушать подобное предложение. — Я не стану губить человека за юность и глупость. Я виновен и готов понести наказание.
— Проверка, мистер Грейвич. Чрезвычайно унизительная процедура, но если она докажет, что ваше тело… Что вы чисты, это будет аргументом в вашу пользу. Я мог бы сам…
— Я не чист, доктор Джонсон, — Эдуард посмотрел прямо в глаза врача. - А если бы и был, уверен, это не имело бы значения. Они жаждут крови, они её прольют.
В лице доктора Джонсона отразилось почти затравленное выражение.
— Сэр, обвинение в содомии — это смертный приговор. Вы понимаете? Это петля.
Невозможно долго смотреть в глаза искренне страдающего человека, и Грейвич отвернулся, вновь бросив взгляд в окно. Солнце уже почти встало, знаменуя новый день. Новый и, быть может, последний.
— Сделайте для меня кое-что, доктор.
— Все, что угодно, сэр, — Джонсон с готовностью смотрел на Эдуарда, который вновь обернулся к нему. Грейвич закусил губу прежде, чем продолжить.
— Если меня приговорят к виселице, я прошу вас… Пожалуйста, пусть Джон этого не увидит.
Эдуард не знал, что именно должен был подумать Джонсон, услышав подобное. И ему было все равно. Мыслями Грейвич был уже не здесь, не в своей темнице. Мыслями он мчался к тому, кого мог больше не увидеть, и просил прощения.
За себя, за Белфаст, за Ирландию. За любовь к тебе, оголтелый, неистовый, прекрасный Джон Моррин.
========== Ронан Броди ==========
Февраль, 1801 год
По окну медленно ползли дождевые капли, оставляя после себя влажные дорожки. Джон провел ладонью по запотевшему стеклу: ночной туман стелился по земле плотным облаком и только вершины сосен, обрамляющих угодия Зеленого дола, отчетливо рисовались на фоне светлеющего утреннего неба. Зима здесь всегда была сродни осени, в слякоть и сырость вид из окон дома едва ли можно было назвать примечательным, и Джон, глядя вниз с высоты третьего этажа, откровенно тосковал по солнцу и зелени. Летом мысли не бывают столь мрачны, хандра же осенних и зимних времён угнетала неимоверно.
Сзади послышался шорох, скрипнула постель, и Джон улыбнулся, когда тёплые руки обвили его обнажённый торс, а на плечо лёг колючий подбородок.
— Тебя что-то тревожит…
Эдуард не спрашивал, он лишь отмечал очевидное. Джону никогда не снились кошмары, даже в детстве, и вот теперь, проведя в Белфасте без малого две недели, он начал просыпаться по ночам от ужасного сна, мокрый от пота, с чувством бесконечного ужаса в сердце. Конечно, возлюбленный не мог этого не заметить. Джон повернул голову и коснулся губами виска Эдуарда.
 
— Лишь то, что мне, увы, не подвластно. Все тот же сон.
— Опять пожар?
Джон коротко кивнул.
— Ничего удивительного, после того, что мы здесь увидели… Это только кошмар, Джон, не более.