И гильотины мало (СИ)
— Я помолюсь о душевном покое мисс Барнс. То есть, я хотел сказать, миссис Росс.
— Как и все мы, дитя моё. Но я все же позволю себе радоваться тому, что вы оба, дорогие мои, наконец вернулись, целые и невредимые.
Мистер Моррин протянул вперед руку и Джон, наклонившись, с чувством сжал ее. Все же несомненной удачей было то, что рана на плече почти затянулась, и тревожить ею отца не представлялось нужным. Мистер Моррин обхватил ладонь сына двумя руками и посмотрел прямо в глаза.
— Ты дома, Джон. Я очень ждал тебя.
— O, papa! — чувства нахлынули с такой силой, что Джон, не в силах более сдержать себя, бросился вперед и, встав перед отцом на колени, прижался лбом к его руке. Мистер Моррин опустил вторую ладонь на затылок сына, мягко гладя длинные чёрные пряди. В это мгновение Джон всей душой ощутил, что он там, куда рвалось его сердце.
Сзади скрипнул диван.
— Что ж, я, пожалуй, последую примеру миссис Грехэм и оставлю вас, — Эдуард поднялся и взял со спинки дивана свой плащ. — Вам многое следует обсудить, а мне уже пора заняться делами, надолго я оставил аббатство без хозяина.
Оба Моррина поднялись на ноги, и Грейвич вновь сжал руку шагнувшего к нему шурина.
— Спасибо, Эдуард. Ты вернул мне сына, вы, хоть и по причине величайших трудностей, преодолели свою неприязнь друг к другу. Можно ли желать большего? Ты всегда был братом мне, теперь же я ещё более признателен тебе. Завтра непременно жду к обеду, друг мой. Пойдем, я провожу тебя…
— Нет-нет, отец! — Джон мягко взял мистера Моррина под локоть. - Там холодно, а вы ещё не вполне оправились, позвольте, я провожу Эдуарда.
Если это и удивило мистера Моррина, вида он не подал, а лишь тепло улыбнулся и вновь сел в кресло, не препятствуя сыну.
— Спасибо, что сдержал меня, — Джон вышел на порог дома вслед за Грейвичем. — Я бы не сумел обуздать себя…
— Истину знаем мы двое, на том и довольно. Ни к чему угнетать твоего отца тем, что он не в силах изменить.
— Верно, — подойдя к лошади, оба встали подле неё, не решаясь произнести слова прощания. Джон бросил на возлюбленного быстрый взгляд.
— Мне придётся привыкнуть к необходимости прощаться с тобой. Проклятый этикет…
Эдуард улыбнулся и, протянув руку, коснулся пальцами щеки Джона. Моррин, не сдержавшись, поймал его ладонь и накрыл своей, ловя эти бесконечные секунды нежности.
— По крайней мере у меня есть все основания бывать у вас ежедневно. Равно как и племяннику навещать своего дорогого дядю, который оставляет ему в наследство все свои владения, — от этих слов оба усмехнулись, а Грейвич, коротко вздохнув, закусил губу. — Но впереди ночь ожидания, любовь моя. И не скрою, она меня страшит.
Вокруг не было ни души, однако, даже если бы за ними и наблюдали, Джон все равно шагнул бы к возлюбленному и шепнул на ухо, быстро коснувшись губами кожи:
— Сегодня в полночь. Холм Вилс.
Затем отстранился и зашагал вверх по лестнице, лишь один раз обернувшись перед тем, как войти в дверь. Эдуард уже сидел в седле, поймав взгляд Джона, он сжал ткань плаща на своей груди, там, где было сердце, и, более не задерживаясь, погнал коня прочь. Моррин вернулся в дом, улыбаясь своим мыслям. Его ждал тихий день с отцом, приятная беседа, осознание того, что он, наконец, вернулся домой.
И за всем этим таилась абсолютная уверенность, что Эдуард Грейвич ни за что не пропустит свидание, назначенное ему на холме Вилс.
========== Эпилог ==========
Шесть недель спустя
— Доброе утро, Митчел! Хозяин уже встал? Нет-нет, не трудись, я сам его найду. Дядя! — Джон сбросил плащ, шляпу и трость на руки не успевшего и рта раскрыть слуги и быстро зашагал вверх по лестнице. — Дражайший дядюшка, солнце высоко, погода прекрасная, нас ждёт славная охота!
Сколько раз за последнее время ему доводилось бывать здесь? Джону казалось, что он мог бы обойти все аббатство и с закрытыми глазами. Они с Эдуардом ловили любую возможность, чтобы увидеться, и словно сама судьба была к ним в этом благосклонна. Грейвич продолжал ежедневно бывать в Крэйтон-буш, проводил там куда больше времени, чем прежде, и, к радости старшего мистера Моррина, сын встречал гостя с неизменным радушием. Более того, сам Джон не упускал случая наведаться в аббатство, с поручением ли от старшего мистера Моррина или просто с соседским визитом, но ни разу не высказав неудовольствие по этому поводу. К тому же и молодой Моррин, и Эдуард Грейвич нашли друг в друге прекрасную компанию для охоты, и не проходило и недели, чтобы они, взяв ружья и собак, не отправились бродить по лесам. За этим занятием их нередко заставала ночь, однако не было никакой необходимости возвращаться домой, по счастью во владениях Эдуарда, в отдаленной глуши, располагался маленький охотничий домик, и Моррин с Грейвичем частенько ночевали в нем.
Старший мистер Моррин был вне себя от счастья, видя искреннюю привязанность, что укрепилась между самыми близкими для него людьми. Силы после болезни восстанавливались медленно, поэтому составить компанию зятю на охоте он при всем желании не смог бы, тем отраднее ему виделась готовность сына в любое время взять ружье, верную Ризу и отправиться пешком в леса. Однако, оставаясь дома, мистер Моррин не давал Джону ни единого повода для угрызения совести от того, что он бросил отца в одиночестве, ибо в Крэйтон-буш частой гостьей стала их ближайшая соседка миссис Грехэм. Мистер Моррин проводил с ней много часов на прогулке или за беседой у камина, вдова полковника отличалась умом и способностью поддержать едва ли не любую тему для разговора, и это делало её очень приятной компанией. Ну и, без сомнения, давало повод для Джона и Эдуарда ласково подтрунивать над своим родственником, делая самые смелые предположения относительно того, когда же миссис Грехэм окажется в Крэйтон-буш уже на правах хозяйки. Мистер Моррин не обижался, однако всякий раз старался увести разговор на иную тему, но и в недосказанности витало едва ощутимое, но такое приятное облако романтической привязанности.
Джон был бы от души рад за отца, реши он снова связать себя с кем-то любовными узами, мать свою он не помнил, и хоть питал к ней самые трепетные чувства, однако одиночества до конца дней для отца не желал, пусть в постоянстве старшего мистера Моррина и угадывалось достойнейшее из проявлений верности. Но то были покамест лишь мечты и фантазии, о собственном же сердце Джон мог подумать незамедлительно. Ему оставалось лишь благодарить благосклонную судьбу, которая ежедневно дарила ему свидания с любимым, пусть не всегда наедине, и с необходимостью соблюдать приличия, однако хватало и одного взгляда голубых глаз, наполненного бесконечным чувством, чтобы Джон ощутил себя счастливейшим из смертных. Он всей душой рвался в аббатство, находя для этого любые поводы, порой под предлогом изучения библиотеки оставался там на ночь, и, пробираясь в потемках к двери в спальню Эдуарда, чувствовал себя едва ли не Джакомо Казановой. Ещё больший восторг вызывали у Джона дни их охоты, когда ночь заставала их на пороге деревянного домика, их тайного пристанища посреди леса. И в его стенах, едва за ними закрывалась дверь, исчезало всякое притворство, не было нужды вести себя тихо, сдерживать стоны и держать лицо. Они срывали друг с друга одежду и предавались любви прямо на полу, застеленном волчьими шкурами. Джон выгибался под любимым, шепча его имя и клянясь в вечности своего чувства, и это лишало Эдуарда воли, он словно выпускал на волю дикого голодного зверя, что скрывался в потайных уголках его души, он покрывал поцелуями каждый дюйм тела своего возлюбленного, слизывал его пот, впивался зубами в кожу, оставляя следы страсти так, словно это был символ его власти над Джоном. Они засыпали там же, в объятиях друг друга, измотанные и бесконечно счастливые. И всякий раз направляясь в аббатство, чтобы оттуда вместе с Эдуардом тронуться в путь по охотничьим тропам, Джон погружался в сладкие воспоминания об их прошлой ночи, проведённой вместе, и ноги несли его вперёд все быстрее.