И гильотины мало (СИ)

Должен ли был Джон чувствовать в эту секунду ревность? Кто знает, возможно, это и было бы естественно, однако для Моррина столь ощутимы были переживания Эдуарда, что он мог лишь кусать губы, страшась и в то же время надеясь услышать продолжение.
— Он посмотрел на меня и улыбнулся, а я в это мгновение лишился дара речи. Он стоял совсем близко, я видел, как блестит от пота его шея… Все моё естество требовало немедленно приблизиться к нему, а ноги вросли в землю. Ещё мгновение и я сбежал бы. Но тут Джимми сам шагнул ко мне и прежде, чем я смог двинуться с места, поцеловал меня. Ничего не бойся, так прошептал он мне. И я бы ответил, я бы поцеловал его в ответ, но в эту секунду в конюшню зашёл мой отец.
— О, Эдуард… — силы изменили Джону, и он опустился на скамейку рядом с Грейвичем, сжав его плечо. Хоть воображение и рисовало трагедию, явь оказалась куда более жестокой.
— Это был первый и последний раз, когда отец меня порол. Не стану угнетать тебя подробностями, но смерть в то мгновение была бы предпочтительнее. Мы уехали в тот день так, словно ничего не случилось, тогда как мистер Бейри, видимо, чувствуя вину, что допустил подобное своим советом, решил поступить с О’Грейди ещё более жестоко, но я об этом узнал много позже.
Эдуард кивнул на могильную плиту.
— Я думал, больше никогда его не увижу, может быть, и к лучшему, однако сложилось иначе. Примерно через год Джимми внезапно объявился в Бриксе, как оказалось, за тем лишь, чтобы повидать меня. Не знаю, как и где он скрывался, однако мы встретились на дороге, я выезжал из аббатства и увидел его, укрывшегося под деревьями на холме Вилс. Он так долго навещал меня во сне, что обознаться я не мог. Боже, что с ним стало… От молодого крепкого парня осталась лишь тень, потрепанный, исхудавший. Оказалось, мистер Бейри выгнал его со своей земли и поспособствовал тому, чтобы никто не захотел иметь с ним дело. И у Джимми не осталось выбора кроме как пойти в армию рекрутом. Он приехал повидать меня, уже дав присягу.
Грейвич провел ладонью по лицу, стряхивая невидимый морок воспоминаний, и повернул голову к Джону, в это мгновение сердце Моррина сжалось: в глазах Эдуарда стояли слезы.
— Он просил прийти к нему ночью, на то же место. Он смотрел на меня, и все в моей душе переворачивалось, словно не было этого года разлуки. Но я не пришёл. Я не пришел, Джон, я струсил! — более сдерживаться Эдуард не мог, и Моррин прижал к себе его голову, удерживая за трясущиеся от рыдания плечи.
— Тише-тише-тише… Это не твоя вина, ты был ещё дитя…
Эдуард отпрянул, отряхивая с лица слезы и решительно качая головой.
— Это не оправдание. Он всё потерял из-за меня, а я знал, что влюблён в него, всё время знал. Я должен был прийти. Но в памяти слишком отчетливо звучали угрозы отца, обвинение в грехопадении, и спину ещё тянуло там, куда ложился кнут в его руке. Я струсил. А утром, все же явившись на место назначенного свидания, обнаружил послание, оставленное у корня старого дуба. В нем был адрес его матери в Белфасте и всего три слова: “Может быть когда-нибудь”.
Эдуард перевёл дух, беря себя в руки и восстанавливая дыхание. Боль отхлынула, уступая место сдержанной уверенности.
— Жизнь моя текла дальше своим чередом, в твоём возрасте я похоронил отца и стал хозяином аббатства Грейвич. Казалось, я обрел мир, что потерял, но увы, то была лишь иллюзия…
— А зачем ты женился на Марии Моррин? Ты ведь не любил её… — эта мысль внезапно пришла Джону в голову и немедленно породила новые вопросы. Грейвич качнул головой.
— Мы знали друг друга с детства, она всегда была мне как сестра. И отец твой был и остаётся моим ближайшим другом. Я считал их родными. А Мария… Быть может, сердцем она всегда знала, что братское тепло — это все, что я мог ей дать, но она не просила большего. И я, было, уверился, что смогу принести ей счастье. Слепой глупец…
Джон смотрел, как возлюбленный поднимается на ноги и делает несколько шагов вперёд. Пальцы Эдуарда сжимали полы его сюртука, напряжённая спина тяжело поднималась и опускалась. Когда Грейвич развернулся, в его лице читалось откровенное презрение к самому себе.
 
— Когда Мария и наш нерожденный ребёнок скончались, я понял, что это знак свыше. Это моя кара за то, что мечтами и желаниями я пытался идти против бога. Хоть тело моё и не познало любви мужчины, мысли мои жаждали этого. И я пообещал себе, что более не пойду на поводу у своей похоти. Но все же меня угнетало то, что я так и не смог ничего сделать для Джимми. После похорон Марии я решил ехать в Белфаст: записка с адресом миссис О’Грейди так и хранилась у меня, хотя я перечитывал её столько раз, что она отпечаталась в моей памяти.
Эдуард замолчал. Вне всяких сомнений, мыслями он был в том самом дне восьмилетней давности, когда он решил вернуться в Ирландию.
— В Белфасте я сразу нашёл нужный дом. Мать Джимми и сейчас в нем живёт, по крайнее мере теперь там не течёт крыша и исправен камин, но тогда в доме царило запустение. Миссис О’Грейди удивилась, увидев меня на пороге, а узнав, что я старый друг ее сына, разрыдалась и впустила меня. И лишь войдя в комнату, я понял, почему. Не знаю, в какие битвы его занесло и за что именно пришлось ему сражаться, но домой он вернулся едва ли живым. Он… — Грейвич с трудом мог сдержать дрожь в голосе. — Ему оторвало ноги, он лишился глаза и тяжело дышал от чахотки. Войдя, я увидел его тело на постели и не мог вымолвить и слова, Джимми едва ли находился в сознании. Я наклонился к его постели, чтобы взять за руку, и тут он открыл свой единственный уцелевший глаз и посмотрел на меня. И несомненно узнал. Я искал хоть какие-то слова, которые были бы уместны, но меня словно молнией поразило. А Джимми… Он сжал мою руку и прошептал еле различимо те самые три слова, что значились в его записке. Может быть когда-нибудь. Через день он скончался.
Джон смотрел на Эдуарда снизу вверх, вглядывался в его черты, такие знакомые и родные, и отчетливо видел, что в них начинает проступать другой человек, тот, кого ему прежде не доводилось видеть, но знать которого было необходимо.
— Право, я до сих пор не знаю, дар это от провидения или проклятье, что он дожил до моего приезда и умер на моих глазах. Но внезапное осознание того, что именно мне следовало теперь сделать, завладело всеми моими мыслями. Так и родилось на свет это место. Я распорядился похоронить Джимми здесь, под дубами, в память о том месте, где мы с ним так и не встретились. А потом я выкупил дом у прежнего хозяина и устроил здесь пристанище для всех, кто возвращается с войн искалеченными. После восстания 98 года людей здесь оказалось очень много, большинство умерли, но по крайней мере в чистой постели и сытости. Вдовы погибших солдат здесь находят средства для выживания, неизлечимо больные - последний приют. И все торговые дела, что ведёт в Белфасте контора, которую я основал с Шонненом, направлены на привлечение дохода “Зелёному долу”.
Внезапно сквозь дубовую крону прорвался солнечный луч, разрезая тенистый воздух и пробиваясь к земле. Эдуард запрокинул голову и, шагнув вперёд, подставил ему лицо. В это мгновение Джону захотелось перекреститься, хоть суеверным он никогда не был. Но слишком сильно было его впечатление от услышанного. И многое из того, что еще недавно вводило его в замешательство, стало прозрачно и понятно.
— Вот и всё, Джон. Это моя единственная исповедь, никому прежде я этого не рассказывал и никому более не откроюсь. И лишь надеюсь, что ты сможешь меня простить…
Моррин вскочил на ноги в порыве чувств.
 
— Не надо, не продолжай. Мне нечего тебе прощать!
— Разве? - Эдуард горько усмехнулся. — Я восемь лет, с самой его смерти, жил, не позволяя себе ни мыслью, ни делом обратиться к собственной запретной сути. Я научился обуздывать себя, это было непросто, но я сумел. А потом появился ты… Такой сумасшедший, неподчиняющийся, дерзкий! И тот фиолетовый сюртук на воскресной службе! Джон, я понял, что погиб, едва увидел тебя. Тебя, сына моего дорогого друга Джона Моррина. Господи, я ведь должен был смотреть на тебя не иначе, как на своё дитя! И я гнал тебя из своей жизни, из своих мыслей, отчаянно гнал, но чем больше пытался, тем сильнее меня к тебе манило. Но в сердце моём жила полная уверенность в собственной правоте: никогда больше ни один человек не пострадает из-за меня. Поэтому я так спешно ушёл из музыкального зала в Крэйтон-буш… Я ненавидел себя за это, но верил, ты сумеешь переболеть и жить дальше. Верил как яростный фанатик, пока не понял, что могу потерять тебя. Это стало очевидно из письма месье Пуатье твоему отцу.