И гильотины мало (СИ)

Джеймс П. О’Грейди
1764 —1792
Память услужливо навела Джона на вполне естественную мысль.
— О’ Грейди? Постой… Мистер Шоннен называл это имя, старуха О’Грейди, так он, кажется, сказал?
Эдуард кивнул, глядя на могильный камень.
— Именно к ней я сегодня утром и ездил. Шоннен прав, боюсь, что эту зиму она не переживет, — Грейвич со вздохом опустился на скамейку и посмотрел на Джона снизу вверх. — Эта женщина — мать Джимми. Джеймса О’Грейди.
Эдуард кивнул на надпись на камне и замолчал. Джон ощутил еле уловимый трепет в том, как именно Грейвич произнес это имя, и понял со всей отчетливостью, что история, которую Эдуард собирался поведать, едва ли предназначалась для будничных рассказов за обеденным столом. Джон шагнул ближе, готовый слушать.
— Я впервые приехал в Белфаст с отцом в 1787 году, мне было тогда пятнадцать лет. Прежде из Брикса я не выезжал, и это путешествие стало будто прыжком в большой мир. Мы приехали к другу отца, в поместье Гартум на севере от Белфаста, совсем близко. Полагаю, он и теперь там живёт. Или дети его… — Эдуард, поморщившись, прикрыл глаза, словно говорил о чем-то крайне неприятном. - На землях поместья работали и жили многие семьи фермеров, и О’Грейди среди них.
Внезапно над их головами запел дрозд, наполнив тишину вокруг звонкой трелью. Оба подняли головы и посмотрели вверх, туда, где на ветке дуба заливалась птица. Джон коротко выдохнул: едва ли стоило недооценивать магическое таинство этого знака, особенно в такой момент.
— Я помню, как первый раз увидел его, — голос Эдуарда прозвучал неожиданно, так что Моррин вздрогнул. — Отец и мистер Бейри были заняты делами, меня предоставили самому себе, то было ранее утро, сидеть в поместье мне не хотелось, так что я сел на лошадь и поехал в одиночку изучать окрестности. Кто знает, когда бы мне довелось снова отправиться в странствие, поэтому я с мальчишеским азартом ловил каждую возможность.
Грейвич сделал паузу и покосился на надпись на камне.
— Он чинил изгородь у дороги, там, где начиналась его земля. Я ехал мимо и вдруг увидел человека, обнаженного по пояс и заколачивающего доски. Подобного смущения мне испытывать не доводилось прежде, помню, я даже коня остановил, так меня поразило это зрелище. А он… — тут Эдуард улыбнулся, прикрыв глаза. — Он встал прямо передо мной, уперев руки в бока, и спросил, не хочет ли благородный сэр помочь честному трудяге.
Джон и сам не удержался от усмешки, представив себе эту картину. Образ молодого смущенного Эдуарда и так поражал воображение, но то, что должен был испытать юный утонченный аристократ при подобном обращении от простого фермера, поистине шокировало. Остроту этому видению добавлял и обнажённый торс Джеймса О’Грейди: слишком хорошо Джон помнил, какие чувства испытал, когда сам оказался свидетелем подобного зрелища на пастбище Грейвича.
— Мне, наверное, следовало уехать немедленно или осадить наглеца, но мне тогда это и в голову не пришло, я просто слез с лошади, сбросил сюртук и начал помогать ему. Признаться, делать что-то своими руками, не стянутыми тканью верхнего платья, было поистине волшебно. Само собой, обнажиться, подобно Джимми, я не мог, но и в рубашке это было ощутимо. И что удивительнее всего, тот час, что мы трудились бок о бок, разговор между нами не смолкал, и, расставаясь, мы уже знали друг о друге почти все. Я словно с близким другом повидался.
Эдуард сделал паузу, переводя дыхание. Было очевидно, что на эту откровенность он решался долго, и, подняв на Джона глаза, он словно спросил разрешения продолжать. Моррин слушал его, затаив дыхание, и, хоть и предчувствовал много боли в этой истории, все же не желал, чтобы Грейвич хоть на миг усомнился в верности своего решения открыться ему.
— Джимми, прощаясь, сказал, что хотел бы отблагодарить меня за помощь. И, если для меня это не чересчур, пригласить этим вечером присоединиться к нему и его приятелям в таверне, что располагалась на дороге к Белфасту. Мной завладел азарт: я и помыслить не мог, что окажусь в подобном месте. Отцу я сказал, что хочу проехаться на закате, запомнить вечерний вид Ирландии, прежде меня не ловили на лжи, поэтому отец и отпустил меня. Моей матери не стало, когда мне было пять лет, и отец всегда желал, чтобы я как можно раньше повзрослел и начал принимать решения, так что редко чинил мне препятствия. Я выехал из ворот Гартума и погнал коня туда, где мы с Джимми условились встретиться. А там понеслись вперед прямо через поля… Это было удивительно.
 
Джон вполне разделял чувства Эдуарда. Пожив по правилам английской глубинки и строгого этикета, можно ли было найти развлечение приятнее, чем пуститься вскачь, не разбирая дороги и стряхивая с себя все обязательства?
— В тот вечер я впервые попробовал эль. Мне он тогда показался напитком богов, и кровь так быстро понеслась по венам… Я смотрел на этих простых фермеров, пьющих, смеющихся, поющих, и мне думалось, что нет в мире людей счастливее. Меня приняли радушно, хоть и смотрели с явной усмешкой, но Джимми был рядом и всем показывал, что я там на правах его друга. Я был очень признателен ему. А потом кто-то из собравшихся там парней как по волшебству извлек откуда-то скрипку, и Джимми, встав на стул, запел.
Эдуард посмотрел Джону прямо в глаза, и даже если бы в эту секунду он дирижировал оркестром, это не смогло бы столь же отчётливо раскрыть Моррину смысл сказанного. Джон прекрасно понял, что именно должен был петь Джеймс О’Грейди, что за мелодия столь сильно отпечаталась в душе Эдуарда, заставив броситься прочь, когда он услышал её в исполнении самого Джона. И эта же мелодия соединила их в Крэйтон-буш, подарив первый поцелуй. Джон всем сердцем ощутил, сколь сильную боль он по незнанию причинил любимому, однако удержал себя от порыва немедленно обнять его: Эдуарду должно было хватить решимости рассказать все до конца, а жалость Джона могла её пошатнуть.
— Тогда я понятия не имел, что за чувство поселилось в моем сердце, когда я смотрел на него, слушал его голос. Что я мог понимать, глупый наивный мальчишка? Однако всей душой желал я снова его увидеть. Отцу я обещал вернуться до полуночи, поэтому вынужден был оставить компанию в таверне и убраться восвояси. Но на полпути меня догнал Джимми и сказал, что отвечает за меня, поэтому обязан сопроводить до дома. Мы молчали до самого Гартума, а там он хлопнул меня по плечу и умчался. До утра я так и не сомкнул глаз, полный решимости снова его увидеть. И мы встречались каждый день до самого моего возвращения в Брикс. Я помогал ему с лошадьми, в поле, он рассказал мне столько всего о земле, что если бы отец внезапно решил выгнать меня из дома, клянусь, я бы сумел выжить, работая как фермер. В один из дней отец действительно увидел нас, когда мы перегоняли овец, и, право, я ждал страшной взбучки за то, что провожу время подобным образом. Но мистер Бейри убедил отца, что компания Джимми О’Грейди мне пойдёт на пользу, мол, очень он толковый парень и в том есть и для моего образования прок. Боже… — Эдуард с досадой отпихнул от себя какую-то ветку, оказавшуюся под ногами. — Лучше бы они меня тогда заперли и вообще запретили выезжать из Гартума.
Джон снова поймал взгляд голубых глаз и затаил дыхание, столь сильно читалась в нем горечь.
— Я уже тогда начал догадываться, что влюблён.
Эдуард потянулся к вороту рубашки, ослабляя его давление на горло, на лбу у него проступила испарина.
— В день, когда мы с отцом должны были уехать, я встал сам не свой. Мне было невыносимо от мысли, что я не смогу проститься с Джимми, хотя знал, что чувства мои он не разделяет. Я был уверен в этом, поэтому хотел лишь увидеть его последний раз и уехать со своим тайным запретным воспоминанием. Но словно судьба сама решила все за меня, во внутреннем дворе я увидел его. Не знаю, что за дело привело его в Гартум, но говорил он с конюхом. Я, затаив дыхание, ждал, пока он останется один, а затем пошёл за ним в конюшню. Он осматривал копыта одной из лошадей и не сразу меня увидел. А я не знал, что сказать, как попрощаться, помню, что даже не сразу решился поднять на него глаза…