И гильотины мало (СИ)
— Джон, — голос Эдуарда вывел юношу из водоворота собственных фантазий, и он открыл глаза. Грейвич смотрел на него с бесконечной нежностью и неожиданной робостью. Казалось, ему стоило немалых усилий заговорить снова.
— Джон, я прежде… Я никогда… Я не делал этого прежде.
Внезапно открывшаяся истина будто окатила Моррина ледяной водой, однако не гася желание, а лишь усиливая его. Абсолютный восторг завладел его сердцем, и он с чувством поцеловал любимого, лаская пальцами его волосы.
— Я буду первым. Боже, и мечтать не мог о такой чести…
К облегчению Джона, Эдуард улыбнулся в ответ на его слова, и все же взгляд его внезапно стал серьёзным, проникновенным.
— Я хочу, чтобы ты был единственным, Джон.
Моррин знал, что еще не раз ему предстоит задаться вопросом, за что жизнь одарила его любовью такого удивительного человека, теперь же единственным его стремлением было отдать всю свою любовь и всего себя тому, без кого он теперь не мог представить собственную жизнь. Не говоря более ничего, он развел бедра как можно шире и призывно посмотрел на Эдуарда.
Масляные лампы всегда страшно чадили, зажигать их решались лишь в самом крайнем случае, однако теперь можно было лишь радоваться тому, что одна такая стояла на столе, наполненная почти до краёв. Джон вздрогнул, когда рука Эдуарда, холодная от масла, скользнула вниз по его животу, оставляя блестящий след на коже. Первое проникновение пальцев встретило сопротивление, и Грейвич замер, не решаясь вновь дотронуться до плотно сжатого входа. Джон более всего страшился, что выдаст собственную боль или неприятие и этим отпугнет Эдуарда, поэтому, подавшись вперед, увлёк любимого в поцелуй, собственной рукой подтолкнув его пальцы к новой попытке. Теперь все было иначе, та безумная фантасмагория чувств и воспоминаний, что хранило в памяти его тело после ночи на Рю де Монье, истошно вопила, плавясь под бесконечным жаром от прикосновений Грейвича, пока неуверенных, но удивительно чутких. Джон отдался собственному желанию и освободил себя, позволяя пальцам Эдуарда все же добраться до своей цели. Чувство было давно забыто, однако отозвалось во всем теле с невообразимой силой. Джон застонал, подавать навстречу прикосновению и всем сердцем желая запомнить его. Война с собственной памятью мутила его сознание.
— Эдуард, пожалуйста… — Джон шептал на выдохе, обхватывая любимого за шею. - Пожалуйста, заставь меня забыть о них.
Могли ли эти слова поразить Грейвича сильнее, чем прочувствовал их сам Моррин? Эдуард склонился над Джоном и накрыл его губы, этот поцелуй соединил их, сметая все, что прежде было или не было, могло быть или никогда не случилось бы, отныне это не имело значения. Джон почувствовал горячую каменную плоть, жаждущую войти в него, и, затаив дыхание, отдался во власть возлюбленного.
Первый же толчок вырвал из груди обоих протяжный стон, Эдуард с тревогой посмотрел на Джона, но тот лишь подался бедрами вперед, подбадривая к продолжению. Тупая боль, ещё звучавшая в теле, отхлынула, оставляя лишь экстаз и жажду большего. Джона сводило с ума каждое движение, задевавшее запретную чувствительную точку, от которой каждый дюйм тела плавился и пылал. С каждым толчком движения становились быстрее, настойчивее, внезапно сильные пальцы вцепились в волосы у него на затылке, от этого страсть приняла новую остроту, и Джон распахнул глаза, глядя в лицо возлюбленного. Эдуард смотрел прямо на него, с силой вжимаясь всем телом.
— Смотри на меня, Джон. Смотри… — Грейвич прижался губами к подбородку возлюбленного, оставляя на коже след страсти, и снова заглянул в глаза. — Смотри, жизнь моя, это я. Ты отдаёшься мне…
Джон впивался взглядом в лицо Эдуарда и запоминал, запоминал каждый изгиб, каждую каплю пота, каждый выдох. Лишь это хотел он хранить отныне в памяти, лишь то, чем отзывалось в сердце каждое движение в эту ночь страсти. Моррин посмотрел возлюбленному в глаза и прошептал:
— Я люблю тебя.
Новый виток страсти и желания захватил их, унося вперед, к столь желаемому пику удовольствия. Глаза Эдуарда расширились, едва он ощутил, как сжимается вокруг него податливая плоть, его тело сотрясло мелкой дрожью, и Грейвич со стоном излился, отстав от Джона всего на несколько мгновений. Мокрые от пота, изможденные и счастливые, они лежали в постели, не в силах разорвать объятия, тяжелое дыхание вырывалось из груди, сердца стучали почти в унисон, и бесконечно долгое мгновение переросло в вечность, стирая весь внешний мир. Разлепив веки, Джон улыбнулся: Эдуард смотрел на него пьяным, счастливым и влюблённым взглядом. И Моррин подумал, что, скорее всего, его собственный взгляд выглядел точно также. Джон потянулся к любимому губами и поцеловал.
— Ты останешься со мной на ночь?
Эдуард фыркнул, усмехаясь, его дыхание ударилось в плечо Джона, вызывая мурашки.
— Боюсь, даже если бы ты попросил меня уйти, у меня не хватило бы сил.
— Я рад это слышать, — Джон прижался щекой к руке Эдуарда. — Хочу лично проследить за тем, чтобы ты набрался сил до утра.
— Вот как? - перевернувшись на спину, Грейвич осторожно придержал волосы Джона, пока тот укладывался затылком ему на грудь. — Мне позволено узнать, что именно ты запланировал на утро?
— Думаю, у тебя запланировано то же самое, - Джон дразняще мазнул губами по груди любимого. - А ещё я хочу знать, что такое “Зелёный дол”.
Почувствовав, как напрягся на этих словах Эдуард, Моррин приподнялся и заглянул ему в лицо.
— Ты же мне расскажешь?
Более всего Джон страшился, что в это мгновение Эдуард закроется от него, не желая делить, быть может, слишком близкую для его сердца тайну, однако Грейвич, тепло улыбнувшись, погладил Джона по щеке.
— Расскажу, жизнь моя. Тебе стоит знать обо мне и это.
Спокойствие, всего на секунду покинувшее Джона, накрыло его снова, неся с собой дремоту и усталость, и Моррин, счастливо укладываясь головой на плечо любимого, лишь сонно прошептал:
— Я и так знаю про тебя всё. Ты чёртов англичанин.
Эдуард в ответ усмехнулся и что-то сказал, но Джон этого уже не услышал, проваливаясь в счастливый и, наконец, спокойный сон.
========== Зелёный дол ==========
Комментарий к Зелёный дол
Джеймс О’Грейди
https://vk.com/photo388625528_457239288
Служанка, юная румяная девушка, расставила блюда на столе и вытерла руки передником.
— Я могу ещё что-то сделать, сэр? Сменить вам повязку?
Джон без энтузиазма ковырял вилкой в тарелке, не сразу уразумев, что прислуга обратилась к нему.
— Что? А, нет-нет, спасибо, Мэри. Можешь идти.
Служанка почти с обидой надула пухлые губки, вежливо присела и вышла из комнаты. Моррин подцепил на вилку ломоть ветчины, совершенно без аппетита откусил кусочек и раздражённо отодвинул тарелку. Ему докучало все: солнце, как назло с первыми лучами заночевавшее на его подушке, ворот рубахи, сшитый по ирландской традиции слишком узко, неугомонная Мэри, проникшаяся непонятным интересом к молодому постояльцу и норовившая как можно чаще предлагать ему услуги. Еда тоже была не по душе, хотя еще вчера Джон был ею очень доволен. Словом, это утро совершенно не претендовало на звание самого удачного для Джона Моррина, а все потому, что, открыв утром глаза, он обнаружил рядом в постели пустоту и холодную смятую простыню там, где накануне засыпал Эдуард.
— Нет, он, право, смеётся надо мной, — только эта мысль и пришла в голову Джона, когда он, наскоро одевшись и ополоснув лицо водой из серебряного кувшина, вышел за дверь и постучал в комнату, которую снял для себя Эдуард. Но Грейвича не было и там.
Часы едва лишь пробили восемь, и что могло выгнать возлюбленного из постели в такую рань, одному богу было известно. Или, быть может, святому Патрику, если уж Эдуард столь почитаем в этом крае зелёных холмов, пока по не известной Джону причине. Помятуя о той просьбе, что он озвучил, засыпая в объятиях Грейвича, Джон грешным делом решил, что, может статься, наутро Эдуард передумал разъяснять Джону смысл его таинственной деятельности в Ирландии, оттого и поспешил уйти, но эту мысль Моррин немедленно отбросил. Это было бы слишком даже для Эдуарда. Следовательно, должна быть какая-то уважительная причина для его отсутствия, вот только Джону это соображение радости не доставило. Столь сильно было его желание, проснувшись, обнаружить любимого рядом, что сердце в первое же мгновение после пробуждения зашлось болью от обиды. Нет, Моррин никогда не был поклонником глупых любовных романов, и менее всего ожидал, что почувствует себя героиней, брошенной коварным любовником на утро после ночи страсти. Это сравнение невольно заставило Джона посмеяться над самим собой и не без нежности отметить, что любовь все же не щадит никого и способна и куда более рассудительного человека, чем он сам, превратить в дурака.