И гильотины мало (СИ)
— Боже, да это превосходно.
Довольно улыбнувшись, Грейвич повернулся к Шоннену.
— Что ж, еще один англичанин не устоял перед талантом миссис Джеральд.
— Истинно так, сэр! И я не сомневался, что вашему другу придётся по душе кровь гэльской жрицы. Так мы здесь называем эль, сэр, — Шоннен сказал это более для Джона, чем для Эдуарда, который несомненно был осведомлен об этой культурной особенности ирландцев. — А у меня есть тост, если позволите.
Все трое подняли вверх свои кружки, а Шоннен даже встал на ноги и торжественно произнес, глядя на Эдуарда.
— За “Зелёный дол”, вечный памятник вашей щедрости, сэр.
— Право, друг мой, ты всякий раз говоришь этот тост… — Эдуард со смущенной улыбкой посмотрел на Шоннена, однако тот продолжал стоять с поднятой кружкой и взгляд его был столь решительным, что Грейвич, вздохнув, тоже поднялся на ноги и салютовал ему элем.
— За “Зелёный дол”. Пусть он сохранит свое предназначение и процветает и после того, как меня не станет.
Джон также встал с дивана и с готовностью присоединился к этому торжественному тосту, хоть его смысл и оставался для него загадкой, не первой за этот вечер, однако, пожалуй, самой любопытной. Задумчивость на лице Эдуарда, однако, поумерила желание Моррина немедленно спросить о том, что такое “Зеленый дол”, и юноша решил, что вполне в состоянии подождать с этим до более подходящего времени.
После тоста на несколько минут воцарилось молчание, которое прервал Грейвич.
— Местные старожилы, надо думать, в последнее время особенно не в восторге от того, что приходится иметь дело с англичанином.
Шоннен вздохнул и пожал плечами.
— Англия не забудет нам восстания, это ясно как день, и дружбы с французами не простит. А ирландцы ещё меньше настроены прощать Англии, что то восстание провалилось…
— Со временем забудется, я думаю.
— Акт об Унии этого не позволит, сэр. Ходят слухи, в новом году нас ждёт объединение с остальной Великобританией под знаменем английского короля. Проклятый Георг… О, простите, мистер Моррин! — Шоннен нервно дернулся, едва не разлив эль, и смущённо посмотрел на Джона. — Я привык говорить при мистере Грейвиче все, что думаю, и это явно вредит моей вежливости. Простите, если оскорбил вас.
Джон в ответ лишь махнул рукой и дружески хлопнул ирландца по плечу.
— Право, не стоит, извинения ни к чему. Я наполовину француз и оттого сочувствую Ирландии уже по праву рождения. Ну, а английская кровь во мне того же свойства, что и у мистера Грейвича, ведь он как никак мой дядя. Поэтому я настоятельно прошу вас не изменять себе и продолжать говорить все, что вы думаете, мистер Шоннен.
Ирландец расцвел абсолютно счастливой улыбкой и немедленно предложил новый тост, теперь уже за Джона Моррина. Они снова выпили, и Джон, посмотрев на Эдуарда, отметил, что тот довольно улыбается, хоть и старается сдержать себя. Несомненно, слова относительно их родства он оценил по достоинству.
Шоннен снова поднес кружку к губам, но вдруг остановился, будто что-то вспомнив. Он посмотрел на Эдуарда со смесью беспокойства и надежды.
— Сэр, вы же не уйдёте, не повидав парней? Они будут вам очень рады. И ещё… — Шоннен коротко вздохнул. — Старуха О’Грейди. Она совсем плоха, сэр, уже и не встаёт почти. Кто знает, переживёт ли она зиму.
От Джона не укрылось, как Эдуард после этих слов напрягся, как залегла складка у линии его рта, как едва заметно дернулись брови, словно Грейвич хотел нахмуриться. Однако владение собой изменило ему всего на секунду, а затем Эдуард вновь придал лицу вид полного спокойствия.
— Я навещу её завтра же утром. И туда тоже наведуюсь, даю слово.
Шоннен благодарно улыбнулся.
— Спасибо, сэр.
Далее разговор вновь коснулся политики и присоединения Ирландии к Великобритании, и не то, чтобы Джона эта тема не интересовала, все же ему нашлось, о чем подумать, поэтому он вновь замолчал, лишь изредка вставляя скупое замечание.
Сколь быстро человек привыкает ко всему хорошему, что в его жизни происходит? Ещё вчера Джон и помыслить не мог, что сможет смотреть на Эдуарда без стыда, зная, что возлюбленный понимает этот взгляд и всей душой на него отзывается, а уже сегодня Моррина сжирало изнутри желание как можно быстрее остаться с ним наедине, выведать все тайны, проникнуть в самое сердце и целовать, целовать до потери чувств. Собственная жадность далеко увела Джона в мир фантазий, и он даже не заметил, что разговор снова обратился к нему.
— Похоже, этот день был слишком долгим, мой племянник уже готов уснуть. Джон. Джон! — Моррин вздрогнул и осоловело повернулся на голос Эдуарда. — Не мучайся, иди спать. А мы с мистером Шонненом ещё поговорим о делах. Завтра я зайду за тобой.
Должно быть, Джон и в самом деле задремал и даже не заметил этого. Усталость и эль, несомненно, делали свое дело. Поднявшись на ноги, он сердечно попрощался с Шонненом и, подойдя к двери, бросил быстрый взгляд на Эдуарда, но тот уже полностью погрузился в обсуждение какого-то вопроса со своим компаньоном и едва ли что-то заметил.
Джон вошел в свою комнату, скинул сапоги и рухнул на кровать со смешанным чувством. Право, было бы глупо ждать, что этот вечер кончится как-то иначе, ведь не мог же Эдуард просить его остаться при Шоннене, да и, к тому же, Моррина действительно сморил сон. Но все же какая-то не самая разумная часть сердца Джона надеялась, что эту ночь он будет чувствовать любимого рядом в постели.
Прошло не менее часа, за окном уже совсем стемнело, а зажигать свечи Джон не стал, и комната погрузилась во мрак, нарушаемый лишь тусклым светом луны, смотревшей прямо в окно. Джон блуждал где-то на границе сна и яви, ему то чудились зелёные холмы, то перед глазами вырисовывался потолок его комнаты, однако звук открывшейся двери без сомнений был настоящим. Джон оторвал голову от подушки и увидел, что Эдуард подходит к его постели и садится, ставя зажженную свечу у изголовья. Моррин приподнялся на локтях, заглядывая в лицо Грейвича: отсвет свечи делал его черты мягкими и нежными, словно тот был совсем мальчишкой.
— Вы пришли пожелать мне доброй ночи, дядя? — Джон улыбнулся, глядя, как в голубых глазах вспыхнула усмешка. Эдуард взял его ладонь в свою и переплёл их пальцы.
— Если это твоё желание…
Джон подался вперед, и их лица оказались совсем близко друг к другу, так что едва заметное дыхание касалось кожи.
— А если моё желание совсем иное?
Губы Эдуарда мягко коснулись рта Джона, оставляя невесомый поцелуй. Джон почувствовал на щеке горячую ладонь.
— Как и моё, — Эдуард прошептал эти слова, и Джон всем сердцем отозвался на дрожь в его голосе: это звучало желание, бесконечное и неотвратимое.
Чрезвычайно трудной оказалась задача сбрасывать одежду, когда руки не слушаются, сердце стучит у самого горла и нет никаких сил, чтобы разорвать поцелуй. Они путались в складках рубашки, хватались то за свою одежду, то за ткань на теле друг друга, смеялись, когда, пытаясь стянуть с Джона штаны, Эдуард едва не уронил его на пол. Когда же, прижатый обнажённой спиной к постели, Джон ощутил на себе тяжесть нависшего над ним возлюбленного, ему внезапно захотелось зажмуриться в страхе, что все это сон, что сейчас он откроет глаза, а рядом никого нет.
Эдуард будто почувствовал это. Очень осторожно он коснулся губами лба Джона и начал покрывать поцелуями его лицо, зарываясь пальцами в чёрные кудри, разметавшиеся по подушке. Моррин притянул его к себе сильнее, обхватил руками за спину, волна жара накрыла низ живота, и Джон приподнял бедра, прижимаясь возбужденной плотью к коже Эдуарда. Тот застонал и усилил это прикосновение, ибо сам был распален не меньше.
Джон отчетливо понимал, чего именно хочет, знал, какое желание подталкивало его прижаться к возлюбленному ещё плотнее, почувствовать его каждой частичкой кожи: одна лишь мысль о том, что Эдуард возьмёт его, овладеет и изольется внутри его тела, сводила Джона с ума от жажды и страсти.