И гильотины мало (СИ)
— Да, сэр, конечно. Все сделаю, — Шоннен с почтением поклонился.
“Моррис Вулс” оказалась гостиницей, в которой Эдуарда, судя по всему, хорошо знали. Хозяйка, худенькая милая женщина неопределенного возраста, расцвела как майская роза, увидев на пороге Грейвича. Тот испросил у неё две комнаты, горячей воды для принятия ванны и свежих бинтов для Джона, и миссис Джеральд незамедлительно бросилась выполнять эти просьбы.
— Что ж, вот оно, ирландское гостеприимство! Отрадно, что по крайней мере оно не меняется, — войдя в комнату, снятую для Джона, Эдуард огляделся и, судя по всему, остался доволен. — Постель, нехитрая мебель, горячая ванна, что ещё нужно после нашего путешествия?
Он обернулся к Джону, тот все еще стоял в дверях, глядя не столько на убранство комнаты, сколько на Грейвича.
— А вот мне, пожалуй, моя выдержка уже готова изменить. Эдуард, умоляю, объясни мне все это! Ты ирландский принц инкогнито?! На тебя здесь смотрят как на спасителя, на тебя, англичанина, которого должны считать врагом с самой колыбели.
Джон более не в силах был держать в узде любопытство, и даже то напряжение, что ощущалось между ними за время путешествия, не могло остановить его от того, чтобы задать этот вопрос. Грейвич хмыкнул и качнул головой, опровергая причудливую мысль Джона.
— Нет, все куда проще и менее романтично. Здесь, в Белфасте, я веду определённые дела, а дабы упростить процедуры и не ездить сюда всякий раз, я предпочел открыть контору вместе со своим доверенным лицом, мистером Шонненом. Я ему полностью доверяю, и он свободно ведёт дела от моего имени, а меня информирует, о чём нужно, в письмах, вот и вся тайна.
Джон слушал его и не слышал: хоть любопытство и вынудило задать именно этот вопрос, вслед за ним в душе с особой силой поднялось желание говорить дальше, затронуть, наконец, тот болезненный нарыв, что они делили на двоих с самого Марселя. И пусть теперь было не самое подходящее время, учитывая их усталость и измотанность, но дальнейшее промедление способно было свести с ума. Однако прежде, чем Моррин сказал хоть слово, Эдуард, будто распознав его желание, направился к двери.
— Отдыхай пока, Джон, скоро служанка все принесёт для ванны и для раны, и перевяжет тебя она куда лучше…
— Подожди, — Моррин схватил за локоть Грейвича, когда тот проходил мимо, желая выйти за дверь. — Эдуард, давай поговорим откровенно. Это необходимо.
Эдуард оказался в эту секунду буквально прижат к Джону дверным проемом, он чуть повернул голову и почти поднял на Моррина глаза, но остановил себя. Слабо улыбнувшись, он положил пальцы на руку Джона и осторожно отвел её в сторону.
— Нет нужды говорить сейчас, Джон. Приди в себя, отдохни. Это будет лучше всего теперь.
И воспользовавшись секундным замешательством Джона, Эдуард выскользнул за дверь.
В первое мгновение Джон просто замер на месте, не осознавая, что именно случилось. Потом истина начала медленно и липко ползти вверх по его спине, стягивая мышцы и лишая способности двигаться. Очевидно, что Эдуард готов был придумывать любые предлоги, лишь бы не касаться этой страшной темы, лишь бы оттянуть момент, когда придется признать, сколь сильно его разочарование. Вот только сам Джон к этому был не готов, и более всего в эту секунду желал он для себя приговора, пусть и смертельного, зато быстрого. Ибо не было больше сил сходить с ума в одиночестве и неопределённости. Не думая более и секунды, Джон круто развернулся на каблуках и бросился за Эдуардом, успев зайти вслед за ним в соседнюю комнату прежде, чем Грейвич закрыл за собой дверь.
Джон сделал два шага вперёд и обернулся, теперь он стоял посреди комнаты, а Эдуард замер, прижавшись спиной к закрытой двери. Вид его, казалось, оставался спокойным, но Джон достаточно изучил его, чтобы распознать притворство.
— Нет, именно сейчас и есть нужда, иначе я просто сойду с ума! Выслушай меня, а потом, если я тебе противен, выгони!
Лицо Эдуарда дрогнуло, на лбу залегла морщина.
— Джон, остановись…
— Нет! Нет!!! — Моррин и сам вздрогнул от силы собственного восклицания, но это было совершенно неважно. — Пожалуйста, послушай. Ты не должен был узнать об этом, никогда. Я не хотел… Нет, я не то говорю. Боже…
Джон в отчаянии вцепился в собственные волосы, отбрасывая их назад, слова как назло шли сумбурно и обрывочно, никакого плана у него в голове не было и быть не могло. Он просто шёл вперёд, как всегда.
— Более всего я желал бы ни о чем тебе не лгать, но это… Я лишь представлял, что ты почувствуешь, узнав про ту ночь в Париже, и мне хотелось откусить себе язык, лишь бы никогда твоего слуха не коснулась эта правда. Увидев Росса на твоём приеме, я не сразу, но узнал его, и в ту минуту мне более всего захотелось уехать… Я страшился, что он заговорит, однако теперь я знаю истинную причину своего страха. Я боялся, что именно ты узнаешь. Лишь твоё презрение было бы для меня невыносимо. Я обманул сам себя, и даже Росса я обвинить не могу. Это я молчал. Вина лишь моя.
Джон облизнул губы. Поймав, наконец, кураж и силу собственных чувств, он продолжал говорить, вынимая из сердца всё, что так долго прятал.
— Росс сказал правду. В ту ночь я был пьян, однако не на столько, чтобы не иметь шанса к сопротивлению. Прежде я и подумать не мог, что… Что меня… Что ласка мужчины может столь сильно разжечь моё желание.
Говоря это, Джон закрыл глаза, чувствуя, что краснеет от стыда, и поблагодарил небо про себя за то, что Эдуард находил в себе силы молчать.
— В ту ночь я познал много боли и много удовольствия. Не было оправдания тому, сколь далеко я дал зайти своей похоти, но после этого у меня уже не было сомнений в собственной натуре. И страх этого заставил меня немедленно уехать в Англию, к отцу. Я загнал собственные воспоминания очень глубоко и выбросил ключ, и все, право, было сносно. Лишь осознав силу чувства к тебе, я понял, что побег от себя привёл меня совсем не туда, куда я ожидал.
В эту секунду Моррин все же посмотрел вперед, и увидел, что Эдуард стоял, прижавшись затылком к двери, и взгляд его был направлен прямо на Моррина. И в нем сквозил столь сильный гнев, что сомнений не оставалось, более сдерживать своего неприятия Грейвич не станет. Джон понял, что погиб окончательно, и отпустил последнюю осторожность.
– Клянусь всем, что мне дорого, Эдуард. Клянусь самой жизнью, я всем сердцем желаю того, что так ненадолго соединило нас. Желаю и не перестану желать твоей взаимности. Если теперь от прежних чувств в тебе осталось лишь презрение, я приму это покорно, как кару, но видит бог, я умру, если не скажу этого. Я… Боже, я люблю тебя!
Секунды будто остановились, Джон, едва произнес эти слова, поразился тому, с какой силой они отразились в его собственном сердце, и как невообразимо вовремя они прозвучали. Он знал, что это правда, все это время в нем жила именно любовь. Пусть ей и не суждено было найти ответа.
Джон внезапно почувствовал себя бесконечно уставшим, опустошенным. Все остальное теперь не имело значения, и какие бы слова гнева ни нашлись у Эдуарда в ответ, больнее сделать уже было не возможно. Моррин шагнул к двери, искренне готовый выйти за неё и навсегда попрощаться с надеждой, он лишь произнес тихо, оказавшись прямо перед Грейвичем:
— Прости меня.
Следующий шаг его должен был оставить позади эту комнату, однако, едва Джон его сделал, сзади на него обрушилась страшная сила, заставила развернуться, прижала спиной к двери, а прямо перед собой он увидел лицо Эдуарда, красное от прилившей крови, и совершенно безумные голубые глаза. Грейвич схватил его за ворот рубашки и прижался лбом к его лбу, шепча отчаянно и горько:
— Глупый оголтелый мальчишка… Что же ты делаешь со мной?!
В следующую секунду они уже целовались. Джон, не веря ни разуму своему, ни телу, просто подался вперед, и его захватила бесконечная сила страсти Эдуарда, словно тот спустил её с цепи, всю жизнь продержав взаперти. Они впивались в губы друг друга, едва находя силы для того, чтобы сделать вдох, руки скользили по желанному телу, стремясь прорваться под слой одежды и ощутить пальцами кожу. Эдуард застонал, утыкаясь носом в шею Джона и скользя губами по горлу. Джон вторил ему, с жаждой дикого зверя зарываясь лицом в светлые волосы и вдыхая запах тела, сводящий с ума несмотря на их странствие, морскую соль и пот. Внезапно Эдуард с силой прижался бёдрами к паху Джона, буквально вжимая его в дерево двери. Джон задохнулся от подступившего желания, едва ощутив и через одежду, сколь сильно желает его сам Грейвич, а тот, подняв на него глаза, сжал пальцами шею Джона и скользнул вниз, к груди, туда, где билось сердце.