И гильотины мало (СИ)
Матрос говорил по-английски с гэльским акцентом, и хоть Моррину и Грейвичу полагалось отзываться лишь на французский, в то мгновение эта мысль совсем не торопилась прийти им в голову. Да и команда “Блудницы”, казалось, совершенно не интересовалась историей своих пассажиров. Проводив матроса взглядом, Эдуард поморщился и оторвал руку от борта. Палуба немедленно под ним качнулась, и Джон подхватил его под локоть, удерживая от падения.
— Морской бог меня не любит, очевидно. Нет-нет, Джон, спасибо, я сам, - Грейвич мягко освободился от руки Моррина и на негнущихся ногах побрел по палубе к спуску в каюту.
Джон, хоть и желал этого всем сердцем, не последовал за ним, но задержался на корме. Насколько жаль ему было Эдуарда, страдающего таким неприятным недугом, настолько же и благодарен он был, что судьба посылает им одно испытание за другим, позволяя оттянуть минуту, когда им все же придётся откровенно поговорить. Джон не питал пустых надежд и предчувствовал, что правда, открывшаяся столь отвратительным образом по вине проклятого Томаса Росса, неизбежно отвратила от него Эдуарда и поставила под удар ту близость, что только начала меж ними крепнуть. Однако по крайней мере в силах Моррина было объясниться с Грейвичем и изложить то, что осталось скрыто, ибо более всего Джона страшило, что, узнав правду, Эдуард подумает, будто и он является всего лишь объектом похоти развратного французского гуляки, умело таившегося под личиной добродетели.
Но прежде следовало позаботиться о теле, и Джон, тронув свое плечо, с тоской пошел вслед Грейвичу: его рана требовала вмешательства независимо от желания Джона не докучать Эдуарду.
В каюте, однако, Моррин уверился, что разговоры - последнее, что им теперь было необходимо. Сюртук Эдуарда был брошен на койку, сам он сидел на полу спиной к ней и самым недвусмысленным образом обнимал деревянное ведро, которое ещё ночью им принесли проницательные моряки. Грейвича выворачивало наизнанку, что позволяло предположить, сколь сильно приходилось ему сдерживаться на палубе.
Звук закрывающейся двери заставил Эдуарда поднять голову и посмотреть на Джона взглядом мученика под пытками.
— Право, тебе этого лучше не видеть. Зрелище преотвратное, — голос Грейвича больше походил на хрип больного чахоткой. Джон же прошёл к своей койке и сел на неё с самым беспечным видом.
— Не хуже, чем вид гноящейся раны, уверяю тебя, — хоть в это мгновение Моррин и рвался всей душой броситься к Эдуарду, обнять за плечи и хоть сколько-нибудь облегчить муку, он осознавал слишком отчетливо: страдания Грейвича не только физические, но и духовные, его удручал собственный жалкий вид в эту секунду, так что лучшее, что можно было для него сделать — оставить в покое и позволить сохранить остатки гордости.
Поэтому Джон решил направить все свое внимание на собственное плечо. От матросов он получил в пользование мазь на тюленьем жире, первое средство при ранении на море, и теперь, скинув сюртук и рубашку, Моррин принялся очищать рану и наносить обильный слой спасительного лекарства. Запах она источала далеко не благоухающий, но Джон едва ли придавал этому значение. Чего нельзя было сказать об Эдуарде: не говоря ни слова, он лишь протяжно застонал и снова склонился над ведром. Джон, чувствуя себя полнейшим мерзавцем, поспешил скрыть мазь на плече повязкой.
— Прости, я не подумал, — в ответ получив лишь очередной стон, Моррин, закончив перевязку, пулей выскочил за дверь. Плавание едва началось, а ему уже всей душой хотелось его скорейшего завершения.
В Кале “Блудница” встала на якорь всего на несколько часов, но и за них стоило быть благодарным, по крайней мере для Эдуарда. Он решил спуститься на пристань в числе первых, чтобы хоть это короткое время провести на твёрдой земле. Джон с ним не пошел: между ними было принято решение не рисковать зря и не появляться на французской земле вдвоём на случай, если бы их стали искать и здесь. Моррин полностью поддерживал разумность этих соображений, хотя, провожая взглядом Эдуарда, спускавшегося на пристань по бимсу, Джон не мог не думать о том, что долей причины послужило и нежелание Грейвича находиться рядом с ним.
Однако всему в этом мире неизбежно приходит конец. “Блудница” снялась с якоря в Кале и взяла курс на запад, чтобы, преодолев Ла-Манш, обогнуть Британию и достичь своей цели - Белфаста. Несмотря на не столь уж отдаленное расположение, октябрьский холод ощущался здесь куда сильнее, чем во Франции, и Джон, стоя на носу и глядя на приближающуюся пристань ирландского порта, зябко ежился в своём сюртуке. Грейвич с самого выхода из Кале на палубе не показывался, и Моррин мог лишь молча сочувствовать ему и просить на камбузе больше воды с солью.
Едва корабль пришвартовался и его перестало качать, Эдуард вылетел из каюты с такой скоростью, будто за ним гнались, и хоть лицо его было бледным и осунувшимся, на губах играла улыбка: окончания этого плавания бедняга ждал куда больше Моррина. Распрощавшись с капитаном, также вышедшим на палубу, Эдуард пообещал в течение часа прислать человека с оплатой, после чего они, наконец, смогли сойти на пристань. Джона, однако, слова Грейвича ввели в недоумение.
— Что ж, мы добрались и это славно, однако, Эдуард, поведай мне, если только это не тайна, откуда в чужом для нас городе ты возьмёшь деньги, чтобы рассчитаться с капитаном Мюррейем? У тебя что же, лепреконы среди знакомых?
Джон, говоря это, не удержался от улыбки, и посмотрел на идущего рядом Грейвича. Тот, вопреки ожиданиям, улыбнулся в ответ.
— Нет, увы, ни одного лепрекона я не знаю. Однако признаюсь, что Белфаст все же не совсем для нас чужой, более того, на удачу здесь мы можем рассчитывать не менее, чем ирландец, нашедший четырёхлистный клевер в День Святого Патрика.
Вскоре любопытство Джона было удовлетворено, и надо сказать, истина превзошла его ожидания. Идя вдоль одной из улиц, Моррин увидел, что прямо у них на пути располагалось здание банка “Барклай, Беван, Бенинг и Триттон”. Мысль о том, что Эдуард, быть может, является клиентом этого банка, уже закралась в голову Джона и казалась вполне здравой, однако же Грейвич прошёл мимо и остановился только перед следующим зданием. Это была контора финансовая или юридическая, но важным был тот факт, что над дверью висела золоченая табличка “Грейвич и Шоннен”.
Джон воззрел на неё с немым изумлением, едва ли находя хоть какие-то слова, чтобы выразить его, а Эдуард, оправив на себе сюртук, решительно шагнул в дверь, поманив Моррина за собой.
— Мистер Грейвич! Боже милосердный, неужто правда! Вы! Я так рад! - из открытой двери, ведущей в контору в дальней части помещения, выбежал маленький коренастый ирландец с короткими рыжими волосами и от души бросился пожимать руку Эдуарда.
Джон ни за что в жизни не смог бы вообразить, что аристократ вроде Грейвича мог бы вести дела с этим явно незнатным человеком, а уж тем более иметь дружеские отношения, однако, к его удивлению, Эдуард охотно и с большим теплом пожал руку ирландца и даже хлопнул его по плечу.
— Шоннен, друг мой, и я рад тебя видеть. Непредвиденные обстоятельства занесли меня сюда, и я не знаю, на сколько задержусь здесь. Мы с мистером Моррином… — кивок в сторону Джона. — Нам нужны деньги, поскольку положение наше незавидно.
Шоннен секунду таращился на Моррина, а затем с широкой улыбкой протянул руку и ему. Джон с искренней радостью пожал её, воистину, этот человек не мог к себе не располагать.
— Очень рад знакомству, сэр, — Шоннен снова посмотрел на Эдуарда. - Право, мистер Грейвич, какие сложности? Счёт по вашей просьбе всегда открыт, можете воспользоваться в любое время.
— Спасибо, Шоннен. Я хочу просить тебя об услуге.
— Что угодно, сэр.
— Пошли на пристань кого-нибудь, пусть найдёт там судно “Блудница” и передаст его капитану пятьдесят фунтов золотом. А мы с мистером Моррином пока поселимся в “Моррис Вулс” и сменим платье. Вечером жду тебя, обсудим, как идут дела, раз уж я здесь.