И гильотины мало (СИ)

Всегда твой,
Эдуард Грейвич.
========== Я есть анархия ==========
В детстве Жан Пуатье часто смотрел на Монмартр с улиц Парижа. Ветряные мельницы, паломники, идущие по склонам к монастырю Святого Бенедикта, одиночные могилы, все это делало холм у ног Парижа местом удивительного притяжения. В самые жестокие годы революции озлобленная толпа не раз заполоняла Монмартр, дабы ощущение собственного превосходства поддерживало дух мятежного времени. Все это собственными глазами доводилось видеть Джону Моррину прежде, когда его собственный жизненный небосклон ещё не был омрачён.
Теперь же юноша смотрел на Париж сверху вниз, стоя у окна старой, развалившейся мельницы. Это было, пожалуй, самое открытое место на много километров и, меж тем, самое надежное: никто не стал бы искать бунтовщиков здесь, у всех на виду. Именно поэтому эта мельница и была выбрана для сбора.
— Эй, твоё высочество, никак красоты приглянулись.
Джон поморщился, но прежде, чем обернуться на голос, все же изобразил на лице полнейшее безразличие. Ему были глубоко неприятны эти безграмотные, недалёкие люди, чьими достоинствами можно было назвать разве что грубую силу и ведомость. Из семерых, собравшихся теперь вокруг перевернутой бочки вместо стола, пятеро были простыми рабочими, мало что понимающими в революциях и переворотах. Но именно такими людьми и окружал себя Жюль Ларанж, из таких он создавал мощную силу для нанесения ударов. Следовало лишь разжечь их ненависть к действующему порядку, как того и требовали убеждения анархиста. И тем абсурднее казался тот факт, что Джон Моррин из семейства Пуатье стал частью этого сборища, однако это произошло.
Отъезд из Брикса вне всяких сомнений следовало называть бегством, позорным и бесславным, но иного пути для себя Джон не видел. Он знал, что не сможет смотреть в глаза отцу и лгать о какой-то весомой причине для своего отъезда, ибо сколь веской она была для него самого, столь же немыслимо было открыть её старшему мистеру Моррину. О нет, своих демонов Джон ни с кем делить не собирался, родные этого не заслуживали. Именно поэтому он помчался назад, в Париж, где можно было затеряться, скрыться и уповать на то, что Томас Росс останется нем. И, что казалось совершенно невозможным, как можно скорее оставить мысли об Эдуарде Грейвиче.
Могла ли судьба быть ещё более жестокой? Вне всяких сомнений, всегда могло случиться нечто гораздо хуже, однако теперь Джон уповал на это, лишь бы перестать чувствовать и хоть на миг забыться. Месье и мадам Пуатье как всегда проявили высшую степень деликатности и не стали расспрашивать внука о причине его внезапного возвращения, их беспокойство оставалось за закрытой дверью их спален. А Джон, осознавая, что ниже пасть уже невозможно, проявил неприемлемое для него самого малодушие и даже не стал писать отцу, попросив об этом своего деда. Жизнь потекла для юноши по прежнему руслу, вот только чувства были прямо противоположными. Он ездил по тем же улицам, встречался с прежними знакомыми, пил в тех же кафе и тавернах, но за его привычной веселостью таилась бездна, жестокая и всепоглощающая.
Оставалось лишь поражаться собственной близорукости и незнанию себя, и Джон ощутил это с лихвой. Короткое мгновение, всего несколько секунд, когда губы его чувствовали тепло Эдуарда, перевернули с ног на голову все суждения, что были составлены Джоном прежде. Его неприязнь к Грейвичу оказалась лишь ширмой, за которой юноша, сам того не ведая, таил и лелеял сильнейшего свойства привязанность, не ведомую и не испытанную прежде. И вспышка жара, что охватила его, едва он понял, что Эдуард ответил на поцелуй, и грела ему сердце, и уничтожала. Вне всяких сомнений, Грейвич ответил лишь потому, что был обескуражен, а осознав, что именно произошло, просто сбежал. И можно ли было его винить? Можно ли было винить хоть кого-то, кроме себя? Джон задавался этим вопросом, топя мысли в красном цвете Бордо по вечерам, в компаниях тех, кто предпочитал вино разговорам. Если жизнь могла лишь отнимать любовь, едва лишь позволяя протянуть к ней руку, можно ли было ждать хоть какой-то радости? Неужели судьба его - бесконечное одиночество и редкие визиты в лупанарии Парижа, где продавались услуги и для его предпочтений? Увы, ежели это так, смерть на виселице или от гильотины казались бы благом, не затрагивай это чести и покоя его семьи.
 
Эти мысли занимали разум Джона и все больше укрепляли веру в собственную несчастливую судьбу, пока не случилось событие, изменившее настрой юноши на будущее. Джон уже неделю находился в Париже, когда в кофейне, обыкновенно служившей ему одним из мест досуга, произошла облава. Гвардейцы явились в полном вооружении и арестовали нескольких молодых людей, обвинив их в пособничестве Жюлю Ларанжу. Джон, более из пустого любопытства, нежели с умыслом, стал расспрашивать праздных пропоиц и загулявших студентов, которые имели обыкновение появляться в кофейне, и вскоре уже знал немного, но достаточно, чтобы понять: Ларанж считает себя борцом с действующей властью, нарастающим верховенством Бонапарта и в том видит истинный патриотизм. Вне всяких сомнений, в прежние времена Жан Пуатье выразил бы несогласие против многих решений, что предлагала анархия, но не теперь. В момент острейшей борьбы с собственный угнетенным духом Джон Моррин увидел руку провидения в том, что ему довелось узнать. И, не утруждая себя сомнениями, начал искать встречи с Ларанжем.
Это оказалось куда труднее, чем можно было предположить, поскольку Ларанж не оставлял шанса врагам раскрыть себя, а потому его местонахождение постоянно менялось. Но Джон ударился в поиски с одержимостью фанатика и по прошествии нескольких дней случай все же свел его с человеком из окружения главаря группы анархистов. Встреча с Ларанжем случилась на чердаке трактира в одном из беднейших районов Парижа, и первое же впечатление поразило Джона тем, насколько не соответствовал облик Ларанжа месту и людям, которые его окружали. Воистину, Жюль Ларанж мог быть частью королевского двора, что, скорее всего, и было правдой. Он был высокий, статный, с глазами, полными ума и решимости, и в безупречно чистом платье. Благородство и утонченность его черт, однако, шли в купе с железной волей, абсолютным превосходством над толпой и жестокостью к предателям. Ничего удивительного не было в том, что его соратники, люди большей частью из рабочей среды, смотрели на него как на мессию и выполняли любой приказ.
Желание Джона Моррина присоединиться к нему без сомнений навело Ларанжа на подозрения, однако вслух он лишь задал вопрос о причинах, что побудили молодого человека из хорошей семьи, который, несомненно, должен быть доволен своим положением, поставить все на карту ради опасного предприятия. В ответ Джон лишь заявил, что более всего желает послужить своей стране и не пожалеет ради этого и собственной жизни. Кто знает, принял ли Ларанж лихорадочный блеск в глазах Моррина за подтверждение этих слов или же лишь сделал вид, что поверил, однако встреча эта закончилась обещанием лидера бунтовщиков подумать, а последующие несколько дней Джон постоянно ощущал, что за ним следят. И судя по тому, что в скором времени на улице его подкараулили сподвижники Ларанжа и передали время и место следующей встречи, Джон испытание слежкой выдержал.
Поначалу это стало для Джона скорее способом убить время, нежели чем-то иным. Речи Ларанжа о власти, что бесчестно узурпирует Бонапарт, и французской крови, льющейся зря на чужбине, Моррин не принимал всерьёз, а более радовался тому, что это позволяло не думать, чем проникался идеями лидера их тайного общества. Настоящая цена опасности обнаружилась, когда средь бела дня на улице Гийома Мара был застрелен один из членов парламента, верный Бонапарту. Это наделало много шума в городе и открыло Джону глаза на то, в какую авантюру он ввязался, однако решимости его нисколько не убавило. Наоборот, воспаленное сознание Моррина лишь заликовало, убедившись, что славная смерть и впрямь может стать его скорым исходом. Беспокоила его лишь безопасность семьи, поэтому Джон, призвав на помощь все оставшееся в нем безмятежное благодушие, попросил бабушку с дедушкой не тревожиться, ибо молодость зовёт его вкусить жизни за пределами Парижа, собрал самые необходимые вещи, и покинул их дом. Из Парижа он, однако, не уехал, а снял маленькую квартиру в северной его части. И, должно быть, соглядатаи Ларанжа сообщили об этом патрону, поскольку тот незамедлительно навестил Моррина в его новой обители. То стало следующим шагом для Джона, который продвинул его далеко вперёд, потому что не прошло и трех дней, как он оказался на собрании Ларанжа в здании старой мельницы и впервые услышал о планах их лидера. А услышав, пришёл в волнение, ибо Жюль Ларанж планировал ни что иное, как покушение на генерала Мюрата. Одно дело слышать об убийствах, планировать их - совсем иное. Вся натура Джона, всегда восстававшая против кровопролития, в первое же мгновение воспротивилась этому плану, но вслух он ничего не сказал. Слишком далеко его завёл сделанный выбор, и цену за это вскорости предстояло заплатить, сполна.