И гильотины мало (СИ)

Джон не без удовольствия последовал примеру Грейвича. Терпкость вина уже не казалась ему неприятной.
— Раз уж сегодня вечер всепрощения, думаю, и мне стоит извиниться перед вами, сэр, - Эдуард поднял глаза на Джона в недоумении, и Моррин поспешил объясниться. — Вы с отцом были несомненно правы, мое поведение в отношении мисс Барнс заслуживало осуждения. А я, как упрямый мальчишка, делал наперекор, не только вам, но и собственной природе. Я желал насолить вам, Эдуард, это было непростительное ребячество.
Так и не сумев закончить свою мысль тостом, Джон просто поднес бокал к губам. В этот раз Эдуард не спешил следовать за ним.
— Так мисс Барнс не предстоит сделать вас счастливейшим из смертных?
Джон замер. Показалось ли ему или в голосе Грейвича и в самом деле звучал отголосок надежды, но вопрос был задан и требовал ответа. Джон невесело усмехнулся.
— Сомневаюсь, что это по силам хоть какой-нибудь мисс.
Произнося это, Джон немедленно пожалел о своём проявлении слабости, слишком опасно это было. В конце концов, откровенность с самим собой не должна была усыплять бдительность. Но в лице Эдуарда не отразилось ничего, что указало бы на его излишнюю проницательность, он лишь печально улыбнулся.
Следовало сменить тему беседы, и Джону на ум пришёл вопрос чрезвычайно дерзкий, однако, способный увести от опасности.
— Я хочу спросить вас… И прошу заранее прощения, если оскорблю, но моё любопытство не даёт мне покоя. На приеме у миссис Грехэм вам пришлось не по вкусу мое музицирование, и насколько я мог видеть, вы даже покинули дом миссис Грехэм раньше времени. Почему?
Джон прекрасно понимал, что рискует, касаясь этой темы, открытость и приветливость Эдуарда могли не выдержать такой наглости. Однако Моррин не желал осторожничать, ведь иного случая спросить об этом могло и не представиться.
Грейвич, казалось, окаменел. Он стоял, глядя на свой бокал и даже чуть побледнел, однако его молчание казалось Джону добрым знаком. То было правдой.
— Вы ошибаетесь, не ваше музицирование вынудило меня уйти. Должен сказать, что ваша игра, напротив, доставила мне массу удовольствия, — Эдуард поморщился и чуть прикрыл глаза прежде, чем продолжить. — Меня смутила лишь песня, что вы выбрали для исполнения, ирландская баллада. Не стану докучать вам подробностями, но слишком долго она навевала на меня грустные воспоминания. Я уже давно не брался за её исполнение…
— Вы поёте? — от изумления Джон даже забыл о вежливости. Этот вечер был полон чудес, несмотря ни на что. Грейвич чуть улыбнулся.
— Право, это пустяки. Совсем немного, до вашего таланта мне далеко. Но эта баллада долго была предметом моих упражнений, не скрою.
Вино и внезапно приятные чувства горячили кровь Джона, все менее задумывался он о приличиях и осторожности, делая шаг, он уже готов был сделать новые два. В случае фиаско терял он не много, зато приобретал бесценное. Именно поэтому, не сомневаясь ни на йоту, он шагнул назад, к фортепиано, открыл крышку, обнажая клавиши, и взял ноту. Инструмент протяжно застонал, отзываясь на движение пальцев. Джон поднял глаза и широко улыбнулся Эдуарду.
— Я готов поверить, что моя игра вас порадовала, если окажете честь и продемонстрируете свою.
Какова была вероятность того, что в этот вечер Эдуард Грейвич решит навестить Джона Моррина? Ничтожна. Каковы были шансы на то, что он пожелает принести извинения? Несущественны. Была ли хоть одна возможность для Джона Моррина увидеть, как Грейвич добровольно садится за фортепьяно? Одна на миллион. И в этот вечер она случилась.
Джон облокотился на крышку фортепиано, еще не веря своим глазам, в то время, как Эдуард, расстегнув на себе сюртук, дабы облегчить движение рук, сел перед черно-белым панно клавиш. Пальцы его в нерешительности зависли в воздухе и надавили, беря первую ноту. Мелодия угадывалась сразу, и Моррин не без восхищения отметил, что Эдуард брал куда более сложные аккорды, чем те, которыми обходился сам Джон. Однако все это было лишь тенью того, что испытал Моррин, услышав голос Грейвича.
 
Нет, на подобное он вовсе не рассчитывал, пение Эдуарда не входило в его дерзкий план, меж тем оно зазвучало, полилось звонким бархатным потоком, обволакивая единственного слушателя. И Джон мог лишь чувствовать, что губы его сами собой растягиваются в улыбке.
When two lovers meet down beside the green bower
When two lovers meet down beneath the green tree
When Mary, fond Mary, declared to her lover
“You have stolen my poor heart from the Banks of the Lee”.
Незамысловатые слова баллады лились и переливались, соединяясь с музыкой, и это само по себе могло бы вызвать неописуемый восторг, однако Джон, справившись с первым потрясением, с каждой минутой все меньше следил за песней и все более погружался в созерцание исполнителя.
Эдуард был прекрасен. Нет, его привлекательной внешности Джон и прежде отдавал должное, пусть и без восторга. Но теперь, глядя на изящную линию губ, чистый лоб и удивительно глубокий взгляд глаз, казавшихся в эту секунду небесными, Джон внезапно ощутил, что прежде был слепцом, а нынче прозрел. Прозрел и увидел, как отливают золотом волосы в свете свечей, как восхитительно движутся плечи, поднимаясь и опускаясь в такт рукам. И как романтически одинок человек, сидевший в это мгновение за фортепьяно, сколь глубока и многогранна его натура и безгранично прекрасны душевные качества.
Как много времени было потрачено впустую, и лишь оказавшись на краю, Джон огляделся и увидел истину. Он ведь бежал, бежал из Парижа, от воспоминаний и искушений, лелея надежду, что ни одна тень прошлого не накроет его нынешний небосклон. И за своей взрощенной с особой тщательностью неприязнью к Эдуарду Грейвичу не сумел он распознать притяжение, сильнейшее и неотвратимое. То, от чего бежал Джон, в итоге оказалось прямо перед ним, ибо бегство его с самого начала было лишь от самого себя.
Эдуард взял последний аккорд, звук струн повис в воздухе, постепенно затихая, и аккуратные пальцы закрыли клавиши крышкой. Джон наклонился ближе, так что Грейвич, приподняв голову, оказался совсем близко от него. Голубые глаза расширились.
— Потрясающе, — Джон едва различил свой собственный шепот, теряя его в выдохе, и подался вперед ещё. Расстояние между ними почти исчезло.
Губы Эдуарда чуть разомкнулись.
— Джон, я… — но договорить ему не позволили: Моррин, уничтожая расстояние, накрыл его губы своими. И здесь уже не стоял вопрос о риске и возможных потерях, на кону было все. Абсолютно все.
Сердце Джона едва не провалилось в бездну в эту секунду, а потом немедленно воспарило, ибо он почувствовал, как Эдуард отвечает на поцелуй. Как робкое, почти невинное прикосновение перерастает в связь крепче шёлка, ведь именно такими на ощупь были губы Грейвича. Джон потянулся пальцами к щеке Эдуарда, желая прижаться ещё сильнее, и в это мгновение Грейвич разорвал поцелуй.
Всего секунду смотрели они друг на друга как пьяные, затем Эдуард отпрянул и вскочил на ноги. В лице его читались ужас и неверие.
— Нет. Нет, я не могу…
Джон как завороженный смотрел, как пятился Грейвич, отступая назад, как потемнели и налились кровью губы, вкус которых юноша до сих пор ощущал на своих. Эдуард наощупь открыл дверь и бросил на Джона последний, полный боли взгляд.
— Прости меня.
И вышел вон. Бокал с вином, который Джон по привычке все еще держал в руке, выпал из одеревеневших пальцев, и алое пятно, будто кровь, расползлось по белой манжете. А Джон Моррин, опустившись на пол у фортепьяно, впервые в жизни разрыдался как дитя.
 
========== Дорогой мистер Моррин! ==========
15 августа 1800 года
Париж
Мой дорогой мистер Моррин!
Я надеюсь, срочность этого письма не введет вас в заблуждение и не принесёт напрасных тревог, спешу уверить вас, что ниже вы не прочтёте ни о болезни, ни о кончине. Моё послание было отправлено в спешке лишь потому, что до нас доходят слухи, будто адмирал Патрик готовит флот к мобилизации и Англия готова вступить в войну не только на бумаге. И кто знает, как скоро личная переписка при таких обстоятельствах сделается поводом для обвинения в измене или шпионаже. Однако, покамест мы можем говорить открыто, и я пишу вам по вопросу, пожалуй, не менее важному, чем война.