И гильотины мало (СИ)

— Пригласить его в музыкальный зал, сэр? Здесь не прибрано, а в гостиной не горят свечи…
Джону потребовалось не менее минуты, чтобы ответить.
— Ммм, да, благодарю, миссис Патрик. Конечно, в музыкальный зал. Передайте, что я сейчас буду.
Экономка быстро присела и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, а Джон посмотрел вокруг себя. В кабинете действительно было не прибрано, ведь целый вечер юноша не впускал сюда горничную. Да и сам облик молодого хозяина был далек от презентабельного: сюртук сброшен на пол около кресла, рубашка на груди развязана, жилет едва ли застегнут на все пуговицы. Джон попытался оправить на себе одежду и хоть немного пригладить волосы, которые пышной копной теперь лежали на его плечах. В этот вечер даже сам мистер Грейвич не стоил того, чтобы ради него стягивать их лентой.
В Крэйтон-буш был установлен определённый порядок относительно света в поместье, старший мистер Моррин настаивал на том, чтобы его зажигали лишь там, где проводит время хозяин. Именно поэтому ни в гостиной, ни в остальных комнатах свечей в этот день не было, ведь Джон туда не заходил. И лишь в музыкальном зале, в память о покойной Марии, свечи горели всегда. Туда молодой Моррин и направился, на ходу застегивая помятый жилет.
На пороге в зал его встретила миссис Патрик.
— Мистер Грейвич ожидает вас, сэр. Я приказала Сенди подать туда ваше вино и два бокала, — взгляд экономки строго оценил вид молодого хозяина, и она лишь коротко вздохнула, очевидно, смиряясь с тем, что было не в её власти. — Я ещё нужна вам, сэр?
— Нет, миссис Патрик, благодарю вас.
Джон дождался, пока экономка скроется в конце коридора, и лишь затем вошёл в зал.
Эдуард расположился поодаль от фортепьяно, на диване, однако взгляд его задумчиво гулял по клавишам. При появлении Джона он поднялся, и одного взгляда хватило молодому Моррину, чтобы оценить безупречность его внешнего вида, особенно в сравнении с хозяином. Светлый летний сюртук без единой складки и белые перчатки, аккуратно сложенные на диване, в иной день повеселили бы Джона своей чопорностью, но в ту минуту он лишь заметил про себя, что сам ни за что не надел бы перчатки летом.
— Мистер Грейвич, рад видеть вас. Чем обязан вашему неожиданному визиту?
— Благодарю вас, что согласились принять в столь позднее время, — Эдуард изящно поклонился и, взяв с дивана сверток, который Джон только в это мгновение заметил, протянул его Моррину. — Я вновь вынужден просить вас выступить посыльным для вашего отца, этот пакет ему доставили с Пилигрима.
Передавая пакет в руки Джону, Эдуард бросил быстрый взгляд на его лицо, и тут же вновь отвел его. Моррин, несколько секунд подержав сверток, решил не сдерживать своего интереса, тем более, что сил на это у него попросту не оставалось.
— Но отец возвращается уже послезавтра. Стоило ли утруждать себя вечерней поездкой, ведь вы могли бы подождать и передать ему пакет лично в руки.
Какой бы ответ ни рассчитывал получить Грейвич, подобного он точно не ожидал, поэтому замешкался и даже растерялся. А Джон подумал о том, что, пожалуй, и тогда, на пастбище, Эдуард не казался ему столь настоящим, как теперь.
— Что ж… Вы правы, это было не к спеху. Но я все же решил приехать в Крэйтон-буш сегодня, желая застать вас одного, — Джон, наконец, поймал на себе взгляд голубых глаз, достаточно долгий, чтобы прочесть в них решимость. — Мистер Моррин, я приехал принести вам свои извинения. За резкость и вольность, что я позволил себе тогда, у кареты. Вы действительно могли за подобное бросить мне вызов, я и сам бы не сдержался, обратись ко мне кто-либо подобным образом. И, конечно, ваши намерения относительно мисс Барнс меня совершенно не касаются, вы правы.
Джон слушал это откровение и не знал, верить ли своим ушам, что внимали этому тихому, но уверенному голосу, или глазам своим, что читали во взгляде Эдуарда едва ли не раскаяние. И неужто гордый хозяин аббатства Грейвич снизошёл до того, чтобы самолично принести извинения столь неприятному для него Джону Моррину. Или, быть может, не настолько и неприятному. Джон слушал Эдуарда, с горечью думая о том, сколько радости подобный его визит принес бы, случись он всего двумя днями ранее. Когда не было ещё ни Томаса Росса, ни нахлынувших воспоминаний, ни мук совести. А, меж тем, именно теперь, в это чертовски непростое время, к Джону пришло осознание того, насколько незаслуженно было его предубеждение по отношению к Грейвичу, который, при всей своей гордости и сдержанности, сделал для Моррина куда больше, чем иные хорошие знакомые. И это извинение, которое уж конечно далось Грейвичу непросто, стоило дорого, очень дорого.
 
Закончив свою речь, Эдуард воззрил на Джона в ожидании ответа, а тот искал и не находил нужных слов. Слишком многое было сказано наедине с собой, слишком болезненным оказался момент, который Грейвич выбрал для извинения, и Моррину пришло на ум лишь одно подходящее для ответа действие. Он подошел к столу, где горничная Сенди оставила поднос, налил в бокалы алую жидкость из бутылки и, взяв один в руку, жестом указал Грейвичу на второй.
— Вино ост-индской торговой компании, мистер Грейвич. Полагаю, вино отца лучше других послужит для скрепления нашего примирения, — не дожидаясь, пока изумленный гость найдётся с ответом, Джон просто взял его бокал в руку и салютовал, приглашая присоединиться. — Выпьете со мной, Эдуард?
И улыбнулся, открыто и игриво, как умел один лишь Джон Моррин в целом мире. Или, по крайней мере, по эту сторону Ла-Манша. То была уникальная способность сиять, даже если на душе скреблись кошки или, что было вернее, лютой тоской завывали ледяные ветры страха и безысходности. И в это мгновение сердце юноши дрогнуло, ибо Эдуард Грейвич улыбнулся ему в ответ.
Джон уже видел эту улыбку, на пастбище, когда Грейвич усмирял непокорную лошадь. И Моррина поразила до глубины души та перемена, что случилась с Эдуардом, неизменно холодным и даже порой суровым. Теперь же, глядя на своего гостя, Джон готов был поклясться, что чувства, заставившие Эдуарда улыбнуться, будто сделали того лет на десять моложе. Черты его смягчились, лицо просветлело и даже глаза наконец засмеялись. Перед Джоном стоял юноша, рано ставший мужчиной и вынужденный преждевременно отказаться от шальной беззаботности. Долг и обязательства рано легли на плечи Грейвича и заставили стать тем, кем он был в глазах общества. Джону Моррину довелось, пусть и мельком, увидеть его настоящие черты, и от этой мысли юноша на миг забыл о собственных невзгодах, пораженный своим открытием. Знал ли старший мистер Моррин о скрытой натуре своего зятя? Знал без сомнения, иначе не дорожил бы его дружбой так сильно.
Эдуард принял бокал из рук Джона, и тот вновь отсалютовал гостю своим бокалом.
— Полагаю, тост за прощение и примирение здесь будет уместнее всего.
— Вы правы, — Грейвич поднес бокал к губам, но внезапно остановился. - За прощение гордецов и примирение нравов.
Опустевшие бокалы недолго занимали их руки, Джон потянулся за бутылкой. Эдуард ни словом, ни жестом не высказался против. Более того, он предложил следующий тост.
— Я бы хотел выпить за вашего отца, Джон. Он верил, что рано или поздно перемирие между нами случится, и, признаюсь, я жалею, что не внял ему раньше. Я знаю, что вчера на приеме вы не испытывали особенной радости, однако ваша верность сыновьему долгу восхищает. Я дурно думал о вас, Джон, простите меня за это.
Джону было невообразимо странно слышать свое имя из уст Эдуарда, прежде тот лишь единожды обратился к нему, используя французское имя, и тёплых чувств у Моррина это не вызвало. В отличие от настоящего момента. И хоть упоминание приема, принесшего Джону тьму неприятных чувств, несколько омрачило настроение Моррина, ему все же нравилось слушать гостя. Его голос был приятен и певуч, что прежде от внимания Джона ускользало. Эдуард, почувствовав, что несколько отдалился от темы, чуть прочистил горло и поднял бокал.
 
— За старшего Джона Моррина.