И гильотины мало (СИ)
Пары выстроились, мистер Росс и мисс Барнс друг другу поклонились, и, выпрямляясь, джентельмен резко тряхнул головой, откидывая со лба каштановую прядь вьющихся волос. В это мгновение Джон поймал его злой, насмешливый взгляд, и ощутил, что ноги готовы подкоситься. Отступив назад и прижавшись спиной к стене, Моррин из последних сил пытался сохранить невозмутимое лицо, но бешеный поток мыслей кружил ему голову, возрождая в памяти картины полугодовой давности.
Теперь он вспомнил. Вспомнил тот вечер в Париже на Рю де Монье, когда он вышел из таверны в компании приятелей, пьяный вусмерть. Вспомнил подворотню и внезапный удар, от которого оказался на земле, пьяный смех над головой, неправильные жаркие прикосновения тех, с кем едва ли четверть часа назад он вместе пил, пел и говорил о свободе. Вспомнил, что тело его , несмотря на боль, отзывалось и этим ещё более раззадоривало пьяных насильников. Вспомнил, как пришёл в себя дома, как неимоверно стыдно было ему перед бабушкой и дедушкой, как скрывал свои ссадины на бедрах, предпочитая забыть о случившемся, словно этого и не было.
Вспомнил, что, как последний трус, ухватился за возможность уехать к отцу, не ради сыновьих чувств, а чтобы оказаться подальше от места, где с ним сотворили насилие. Где он осознал, что мужское прикосновение принесло ему удовольствие.
Отчетливо, ясно, как внезапная вспышка в ночи, вспомнилась ему грязная улица, собственное избитое тело и тот, кто едва овладев им, более остальных упивался властью.
И как, разгоряченный и вспотевший, резким движением головы отбрасывал он со лба свои вьющиеся каштановые пряди.
========== К чёрту вас, месье Вольтер! ==========
— “Делать то, что доставляет удовольствие — значит, быть свободным”. Браво, месье, в каком мире вы живёте?!
Пожелтевший от времени лист, вырванный одним движением из книги, был смят и отправлен в камин.
— “Утром я составляю планы, а днём делаю глупости”. Гений. Несомненно, вы гений.
И новая страница безжалостно отправлена в огонь.
— “Свобода — это не то, что вам дали, а то, что у вас нельзя отнять”. О, да ну вас к чёрту, месье Вольтер!
Книга с силой захлопнулась, и весь том ни в чем не повинного философа отправился в камин, пламя вспыхнуло и разгорелось ярче, а Джон Моррин рухнул в кресло, словно обессиленный, и закрыл глаза.
Что мог знать Вольтер о жизни и смерти? Что ведомо ему было о свободе? Чего стоила его мудрость в глазах юноши, чей мир в одночасье обернулся адом кромешным?
Джон едва ли мог себе представить, каким чудом удалось ему дождаться конца злосчастного приёма в поместье Грейвича. Коня к дому он гнал так, словно за ним гнались злые духи, а, влетев в свою спальню, рухнул на постель как был, в одежде, и забылся тревожным сном. Утро не принесло облегчения, проснулся Джон совершенно больным. Ему оставалось лишь благодарить небеса за то, что отец отбыл в Шотландию и не видел теперь то плачевное состояние, в котором пребывал его сын. Целый день юноша не мог заставить себя притронуться к еде, тело горело будто в лихорадке, и дабы найти хоть каплю покоя, Джон бродил в одиночестве по окрестностям Крэйтон-буш, ведя с самим собой разговор, полный боли и самобичевания. Лишь сумерки и наступление ночи загнали его в дом.
Какому священнику хватило бы человеколюбия, чтобы выслушать подобную исповедь, и не дрогнуть? И память так услужливо молчала, тая в себе события, о которых лучше не вспоминать. Джон почти поверил в то, что случившееся в декабре на Рю де Монье - лишь дурной сон, но увы, провидение в лице Томаса Росса наказало его за столь долгую ложь самому себе. И хоть надругательство над его телом теми, с кем он делил мысли и вино, было совершенно чудовищным, куда более пугал Джона экстаз от чуждых ему прежде, развратных прикосновений. Удовольствие, рождённое содомским грехом, несло в себе не просто бесчестие, но прямой путь на плаху. И к гильотине или, быть может, петле, будто последний проводник, Моррина мог привести Томас Росс, человек столь же виновный, но более удачливый.
— Дьявол! — не в силах долее оставаться на месте, Джон вскочил на ноги и зашагал по кабинету отца, где так счастливо теперь укрылся от посторонних глаз. Вольтер, принесенный в жертву его бурной несдержанности, уже догорел в камине и был единственной книгой, что Моррин привез с собой из Парижа, а жечь книги отца у юноши не поднялась бы рука. Поэтому ему только и оставалось, что бродить вокруг кресла и припадать губами к бокалу с красным вином.
Узнал ли его Томас Росс? Сомневаться в этом не приходилось, не так много времени прошло с декабря, к тому же теперь, зная все, Джон с горькой очевидностью осознал, к чему было это хищное любопытство в глазах Росса. Вне всяких сомнений, он знал, что тот, кого теперь представляют как мистер Джон Моррин, был Жаном Пуатье, жертвой его пьяных желаний и несдержанной похоти. Но жертвой ли?
Джон сделал ещё глоток и поморщился: крепкое вино ост-индийской торговой компании более подходило для грубых моряков, нежели английского аристократа. Но то было не важно, ибо в это мгновение Джону были безразличны вкусы и изыски.
Оставалось уповать, что Росс не станет говорить в обществе о том, что и его самого могло очернить, в конце концов, он не производил впечатление человека, готового пожертвовать выгодой. Однако, случись обратное, судьба Джона оказалась бы крайне незавидна. Нет, совсем не смерть страшила его, но позор, несмываемый позор, который затронул бы и отца здесь, в Англии, и чету Пуатье по ту сторону Ла-Манша. А если возможно было бы предположить, что Томас Росс до конца дней своих останется нем как рыба, мог ли Джон столь же уверенно думать о себе самом?
Его порочные наклонности, открывшиеся при крайне неприглядных обстоятельствах, и не одному ему, наклонности, столь не угодные и обществу, и богу, рано или поздно взяли бы верх, как бы осторожно Джон их в себе ни хранил. Против воли своей не раз за прошедший день возвращался он к воспоминаниям того вечера на Рю де Монье и вынужден был признать, что, пусть отчасти то была и пьяная слабость от выпитого вина, но большей страсти и жажды удовольствия не приходилось ему испытывать ни до, ни после.
— Господи, помоги мне… — воистину, молодой Моррин готов был молиться кому угодно, в глубине души прекрасно осознавая, что это не поможет.
Старший мистер Моррин и предположить не мог, насколько был прав в том, что противился возможному браку сына с Гертрудой Барнс. Джон действительно не был в неё влюблен, но истина, в которой юноша с трудом готов был признаться и самому себе, заключалась в абсолютной невозможности для него воспылать чувством к девушке. Он флиртовал, рисовался, делал дамам комплименты, шутливо обвинял их в том, что они коварством похитили сердце пылкого юноши, но то была лишь игра, всегда игра того, кто отказывается впускать в собственное сердце правду. Чувства, что родились в нем в тот ужасный декабрьский вечер, лишь подтвердили то, о чем он и прежде подозревал, но никогда бы себе не признался. Тем сильнее было желание Джона умчаться прочь и не вспоминать более о сладкой истоме, что даже сквозь боль и унижение захватывали тело и разум. Миновали счастливые полгода притворства, праведной лжи самому себе, но теперь с этим было покончено.
Внезапно часы, стоявшие возле камина, начали гулко бить, и Джон, словно очнувшись ото сна, поднял на них глаза. Уже было девять вечера, день промчался в этой бесконечной битве с самим собой, но не принёс и капли того умиротворения, о котором мечталось.
Стук в дверь застал Джона врасплох, он совершенно забыл о том, что в доме ещё оставались слуги. Миссис Патрик вошла в кабинет, едва получив дозволение, и неодобрение в ее взгляде лучше всяких слов давало понять, что именно она думала о самоуправстве хозяйского сына в покоях старшего мистера Моррина, пока тот отсутствовал. Однако мнение своё она оставила при себе.
— К вам мистер Грейвич, сэр. Его пригласить?
Более неожиданного визитера в эту пору и представить было нельзя. Джон замер на месте, едва ли осознавая, что именно сказала ему экономка, но та, очевидно, решила, что винная бутылка, стоявшая на столе, пагубно сказалась на сознании молодого хозяина, поэтому решила ему помочь.