И гильотины мало (СИ)

От необходимости делать это сию же секунду его избавила подошедшая к ним миссис Эллиот, дама высказала предположение, что её племянник прекрасно проводит время, и Росс, приторно улыбаясь, немедленно подтвердил слова тётушки. Это была возможность для Джона откланяться, что он и сделал, всем естеством своим радуясь обретенной свободе. Чтобы ни с кем более не разговаривать, Моррин сделал вид, что внимательно изучает портреты на стенах, хотя прежде живопись навевала на него лишь скуку.
Единственная картина, и впрямь привлекшая его внимание, была портретом семьи Грейвич, расположенная прямо над рядом стульев для гостей вдоль стены. Писался он давно, судя по тому, что Эдуард на картине был совсем ещё дитя. Джон приблизился и всмотрелся в черты маленького светловолосого мальчика. Так странно было ему осознавать, что когда-то и этот человек был ребёнком, который плакал, смеялся, любил родителей и наверняка был милым и кротким. А, быть может, наоборот, шаловливым и непослушным, как и сам Джон. И сколь многое в судьбе человека влияет на то, каким мужчиной он становится, какие черты из детства бесследно исчезают.
В своих раздумьях Джон Моррин провел продолжительное время, даже не заметив, что на сцене в углу зала уже начал устраиваться оркестр, а молодёжь загалдела в предвкушении танцев.
— Мистер Моррин, прошу вас, идёмте, вы нам совершенно необходимы, — кажется, эта женщина вознамерилась стать его ангелом-хранителем на этот вечер. Как бы то ни было, но вновь Джону пришлось следовать за миссис Грехэм, чтобы, как она просила, подтвердить миссис Лукас, что ужасные новости о мистере Гордоне - истинная правда. Проходя через толпу гостей, мысленно Джон молился о том счастливом часе, когда можно будет распустить проклятый, страшно давящий на затылок хвост, вскочить на коня и унестись прочь от этого места и людей. С грустью думалось ему, что давно он не был так счастлив, как этим утром, бродя с собакой по охотничьим угодьям отца.
Минуя тот самый угол с фортепьяно, где состоялось его знакомство с мистером Россом, Джон отметил, что компания во главе с его новым знакомым по-прежнему остаётся там, правда, теперь к ним присоединились ещё несколько дам и джентльменов. Не имея ни малейшего интереса относительно предмета их беседы, Моррин отвернулся, продолжая следовать за миссис Грехэм, однако в компании его заметили.
— Мисс Барнс, похоже, покинувший нас мистер Моррин все же решил вернуться, это очень здраво, верно? - голос Росса прозвучал насмешливо и достаточно громко, чтобы лишить Джона возможности ускользнуть. Сделать вид, что не слышал этого высказывания в свой адрес, Моррин уже не мог, однако тон, которым оно было произнесено, его покоробил. Но не желая искать ссоры, все же обернулся и подошел. Миссис Грехэм даже не заметила, что её юного спутника окликнули. Джон же, вновь оказавшись в этой компании, был немало удивлён, обнаружив, что среди присоединившихся джентльменов стоял и Эдуард Грейвич. Хотя что могло быть естественнее для хозяина, чем участие в беседе с гостями?
Томас Росс, вальяжно прислонившись спиной к фортепьяно, протянул руку и указал на фигуру Джона, оказавшегося теперь напротив него.
— Думаю, что мистер Моррин сможет подтвердить мои слова, ведь двое свидетелей - это куда надёжнее, чем один. Что скажете, мистер Моррин?
Джон пожал плечами.
— Не берусь ответить, пока мне неведома тема вашей беседы.
— О, самая для вас близкая, Париж и варварство, потрясшее его улицы. Господа и дамы, собравшиеся здесь, кажется, сомневаются в моих словах, однако я настаиваю на том, что никогда прежде Франции не случалось быть столь жалкой, как при республике.
Моррин почувствовал, что теряется. Менее всего готов он был говорить на подобную тему здесь, к тому же его сочувствие идеям республики могло понравиться далеко не всем. Однако юношу задевало то, с какой уверенностью говорил Росс, будто иного мнения и быть не могло.
— Боюсь, что ответ мой не добавит мне популярности у собравшихся, но я не нахожу в республике ничего жалкого.
 
Эдуард, стоявший до этого с почти скучающим видом, поднял на Джона глаза, остальные господа зашептались между собой, дамы же хранили молчание, кажется, более интересуясь исходом этого разговора, нежели содержанием.
Росс чуть наклонил голову вбок, уже не скрывая интереса, с которым он оценивал Джона Моррина.
— Вот как… Вы что же, сэр, сочувствуете этим убийцам монархии? Этим мужланам, пролившим столько благородной крови? Я поистине потрясён.
— Полагаю, есть большая разница между убийцами и идеями, которыми они руководствуются. Я не поддерживаю кровопролитие, однако борьба за равенство и братство несёт в себе благое начало.
Джон смотрел на Росса без тени улыбки. Неприязнь к этому человеку начинала приобретать новую форму, ибо Моррину всегда были глубоко противны циники. И все больше крепло чувство, что им доводилось встречаться прежде. Слова Джона были приняты свидетелями этой баталии с одобрением, и Россу это пришлось совсем не по душе. Он явно не был настроен уступать.
— Право же, мистер Моррин, вас послушать — так вы готовы были бы и сами идти умирать на баррикады ради этих идей.
— Возможно, если бы моя смерть что-то значила.
— Ха, ну это прелестно. Что ж, одна революция уже принесла Франции то равенство, за которое вы ратуете. Правда, вы тогда явно были ещё младенцем. Но, быть может, вам в следующий раз повезёт…
Росс улыбался, наслаждаясь каждым словом, которое произносил. Был ли он и впрямь столь убеждён в своей правоте или всего лишь желал не дать Моррину одержать верх, приёмы им использовались далёкие от достойных. Однако прежде, чем Джон нашелся, что ответить, прозвучали слова совершенно иного человека.
— Я думаю, все здесь собравшиеся согласятся с тем, что умереть за идею, какой бы она ни была, куда достойнее, чем высмеивать её, находясь вдали от опасностей и лишений.
Это было сказано негромко, просто и с таким чувством собственного достоинства, что Джон в первое мгновение даже не смог уразуметь, что произошло. А затем повернул голову и поймал глубокий и серьезный взгляд голубых глаз. Это и было самое верное подтверждение того, что Эдуард Грейвич сумел поставить на место выскочку Росса.
Грейвич, однако, не желая более привлекать внимание и продолжать беседу, повернувшую в столь неожиданное русло, заметил, что очень невежливо с его стороны заставлять всех ждать танцев, дал знак оркестру начинать и тут же пригласил мисс Эллиот на первый котильон. Джентельмены по всему залу немедленно последовали его примеру.
Джон Моррин все еще пребывал в состоянии крайнего изумления, менее всего мог он ожидать, что когда-либо случится невообразимое и Эдуард Грейвич едва ли не выступит в его поддержку. Однако не ожидал подобного и Томас Росс, в первое мгновение он словно бы лишился дара речи, но долгое размышление явно не было частью его натуры. К тому же ему немедленно представился новый случай обойти Моррина.
Мисс Барнс, едва Эдуард объявил о начале танцев, тут же повернулась к Джону.
— О, мистер Моррин, помните, как у миссис Грехэм мы с вами танцевали первый котильон? Это было удивительно.
— Да, я помню, мисс Барнс. И мне крайне досадно, что сегодня я не смогу быть для вас таким же блестящим кавалером. Увы, я не настроен на танцы в этот вечер.
Видит бог, Джон мечтал о том, чтобы это прозвучало как можно мягче, он совершенно не склонен был проявлять грубость, но мисс Барнс, судя по всему, почувствовала себя оскорбленной. Однако её внимание немедленно отвлек на себя Томас Росс.
 
— Мисс, не окажете ли честь подарить мне два первых танца? — Росс галантно поклонился, уверенный, что ему не откажут, и был, разумеется, прав. Мисс Барнс приняла смену кавалера с лёгкостью даже большей, чем этого можно было ожидать, и милостиво улыбнулась Россу, а тот повел её к уже выстраивающимся парам, чрезвычайно довольный собой.
На том Джон Моррин мог бы и поставить точку, разумно полагая, что более его намерения в отношении мисс Барнс никого не введут в заблуждение, хотя, теперь правильнее было бы говорить о полном отсутствии этих намерений. Но совсем об ином думал в это мгновение Джон. Мысль о том, что с Россом они прежде были знакомы, весь вечер не давала ему покоя, и теперь, глядя, как молодой человек ведёт мисс Барнс через зал, Джон каждой гранью своего разума чувствовал, что тайна кроется где-то на поверхности.