Я не гребаный мальчик-который-не-мальчик-и-который-не-выжил, я теперь Спаситель! (СИ)

Эмма сидела на асфальте, прислонившись к забору по ту сторону от закусочной, прямо напротив пустынной дороги. Она обнимала колени руками, и уткнувшись в них лицом, прикрытым золотистым водопадом волос, еле слышно плакала, едва заметно при этом вздрагивая. Его сердце вновь сжалось и сделав пару шагов вперед, он присел рядом с ней. Эмма тут же застыла. Она слегка приподняла голову и хрипло сказала:
— Уходи. Белль тебя наверное там заждалась.
Румпельштильцхен только вздохнул, понимая, что язвительность — это ее способ защититься от окружающей среды и людей, в ней живущей.
— Ничего, подождет, — спокойно сказал он и иронично добавил: — Она сегодня без шпилек, я могу и отдохнуть.
Вообще-то, его весьма задело то, что Эмма считала, что он — подкаблучник, который безропотно слушает Белль, но именно это ее колкое замечание помогло ему приглядеться и с нарастающим ужасом понять, что, возможно, со стороны так могло и показаться. И он все больше стал осознавать, что с Белль ему становилось все тяжелее и тяжелее, к тому же… К тому же, Румпельштильцхен стал ощущать, что с Белль ему не по пути. Ему не нравились эти новые, неизвестно откуда взявшийся, чувства, которые рушили все его планы, обесценивали все те страдания и боль, которые он нес в своей душе три десятилетия, а так же лишали, как он думал, Истинной любви. Но чем больше он размышлял, тем больше понимал, что Истинная любовь не должна быть такой. Болезненной и мучительной. Стоит только посмотреть на Прекрасных, чтобы понять, что то, что было между ним и Белль, было отнюдь не настоящей любовью, да и не любовью вовсе, а какой-то созависимой связью. Но расстаться с убеждениями, в которые верил не один десяток лет, было довольно трудно и, пока, он этого, по крайней мере, полностью, так и не смог сделать.
Эмма вдруг фыркнула.
— Поздравляю. То-то я смотрю, сегодня ты дышишь полной грудью, — вредно сказала она все еще сиплым голосом.
Румпельштильцхен издал тихий смешок, но потом посерьезнел и твердо спросил:
— Почему ты плачешь?
Блондинка пару минут помолчала, а потом задрожавшим голосом сказала:
— Знаешь, когда-то я думала, что жизнь дерьмо, только в детстве… Я думала, что когда вырасту станет легче… Но чем старше я становилась, тем отчетливее понимала, что легче не становится, а дерьма становится лишь все больше… И так было в обеих жизнях…
— В обеих? — тихо спросил Румпельштильцхен, боясь спугнуть момент откровенности Спасительницы.
— Нда, — проворчала Эмма, слишком изнуренная, чтобы врать. — Пока мы жили в Нью-Йорке, я, так сказать, слилась душою и разумом с одной ведьмой из другого мира, которая погибла в результате своего же эксперимента. Дура. Несмотря на это, я все же осталась скорее Эммой, чем той женщиной, хотя и приобрела ее память, знания…
— И характер, как я понимаю, — еле слышно выдохнул Румпельштильцхен, не желая ее перебивать.
Эмма его проигнорировала и продолжила:
— Короче, ей, как и мне, то есть, теперь уже нам, не очень-то повезло в жизни: родители, те первые, так сказать, героические идиоты, которые благородно погибли «ради высшего блага» еще в первый год жизни меня той, другой, родственники последующие десять лет издевались, похлеще чем в приюте, потом была школа, где только ленивый не пытался прикончить, и как апофеоз — война. Благодаря дурацкому пророчеству, где упоминалось, что врага смогу победить только я, все взрослые подняли лапки и притворились опоссумами, ожидая, пока семнадцатилетняя девочка, в одиночку, их всех спасет!.. Твари! А когда все кончилось, и кончилось каким-то чудом удачно, выяснилось, что героиня мертвая лучше, чем живая!.. Героиня, чье наследство, а оно было немалое, уже поделили якобы верные товарищи, мудрый наставник, который, вроде как, был мертв, и который с самого начала лепил свою пешку, чтобы потом ей пожертвовать, и не рассчитывал, что пешка окажется столь живучей… Предатели! — тут она всхлипнула, но продолжила: — Я всего лишилась из-за него… Детства, семьи, веры в хоть что-то хорошее… Детей… Хреновое детство, наполненное голодом и побоями, в комплекте с ранениями и проклятиями, напрочь лишило этого… шанса, обрести хоть одного человека, который бы любил… Любил просто так. Ни за что… А потом случилось это… К счастью, все те воспоминания, о той, другой жизни, по большей части потеряли эмоциональную составляющую… Став, как знакомая книга… Знаешь сюжет наизусть, но это все же книжка… Но порой воспоминания все же оживают и довольно ярко… Радует только то, что я хотя бы не теряюсь… И все равно продолжаю осознавать себя, как Эмма Свон, хоть и с двумя наборами памяти. Иначе, я давно уже сошла бы с ума… Боже… Это даже звучит по безумному!.. Но кое-что в этих жизнях схоже… Особенно то, что мы обе сироты, я — сирота. Вечная. Что с мертвыми родителями, что с… этими. Одно счастье — здесь есть Генри… Ребенок, о котором я могла только мечтать… Почему я его отдала?!… Но все же мертвые, по крайней мере, не причиняют боли, а эти очаровательные люди, будто не понимают, что своими фонтанирующими любовью взглядами, которыми они смотрят на своего нового, не порченного, чистого ребенка, всаживают мне по самую рукоять в сердце ржавый нож, а прося любить его, проворачивают его с редким садизмом… Я так устала и мне так больно… За что судьба меня так ненавидит?..
 
Под конец речи она вновь разразилась этими мучительными рыданиями, которые сотрясали ее, когда он пришел. Душа Румпельштильцхена, вторя ее рыданиям, тоже стонала от боли. Ему вдруг сильно захотелось вернуться в закусочную и вырвать сердца Прекрасным, чьей великой и большой любви не хватило на собственную дочь, которая заплатила за их счастливый конец буквально… всем. Любви, которой эта глубоко несчастная женщина были лишена дважды. В этот момент он даже пожалел, что хотел узнать, что же с ней случилось и откуда у нее эти знания. Против воли у него перед глазами промелькнули воспоминания о собственном ужасном детстве. Румпельштильцхен, наверно, как никто, мог понять ее боль. Это чувство заброшенности, ненужности и полнейшего непонимания, почему с ним так поступают те, кто должен беречь и любить.
Он тяжко вздохнул и не обращая внимания на дорожную пыль, которая непременно испортит его костюм, встал на колени и притянул к себе блондинку. Эмма замерла, как пойманная пташка, но потом рвано вздохнула и, стиснув в руке лацкан его пиджака, прижалась к нему.
— Тшшш, не плачь, — ласково прошептал в ее волосы он. — Не лей слезы из-за тех, кто их не заслужил…
Дыхание Эммы немного замедлилось, а дрожь поутихла. Наконец, она немного отстранилась.
— Извиняться за порчу твоего бесценного костюма я не буду, — вредно пробурчала она.
Колдун едва заметно улыбнулся и притворно обидевшись, сказал:
— Ну, я так и знал…
Блондинка смущенно подняла глаза, и он замер. Их лица были буквально в сантиметре друг от друга, и ему неопределимо захотелось поцеловать ее, но когда их губы были буквально в миллиметре, внезапно в тишине раздался голос.
— Румпель?.. — окликнула Белль, выйдя из закусочной.
Он глухо зарычал, а Эмма горько усмехнулась и тихо сказала:
— Беги-ка ты к своей принцессе, и спасибо за утешение.
И прежде, чем он успел что-либо еще сказать, она исчезла прямо из его объятий.
========== Глава 15 или дух прошлого ==========
Когда Белль нарушила трогательный момент между ними, Эмма тут же перенеслась подальше от… всего этого.
Мерлин! Они ведь чуть не поцеловались!
Как ни странно, ей было жутко обидно, что этого не произошло. Почему-то Эмма была уверена, что он хорошо целуется. Боже мой! О чем она думает?! Это же Румпельштильцхен! Дед ее сына! И довольно интересный мужчина… Черт! Кажись, она совсем стала сходить с ума от одиночества, хотя раньше такой фигней не страдала. Или просто в этом городе витало в воздухе слишком много любви, что даже она затосковала по мужскому вниманию… Да хоть по чьему-либо вниманию. Как бы это было не смешно, ее даже пират оставил в покое. Казалось, в Сторибруке вообще все резко забыли о ее существовании.