Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
ГОРЕ ЛЮБВИ  [107]
 
 Перевод Г. Симановича 
 
 
 
В полнеба звезд и полная луна,
 
И по карнизам гомон воробьиный,
 
И громкой песней листьев сметена
 
Печаль земли — ее мотив старинный.
 
 
 
Но вот пришла ты с мукой на устах,
 
С тобой все слезы от времен Голгофы,
 
Всех кораблей пробоины в бортах
 
И всех тысячелетий катастрофы.
 
 
 
И звезды меркнут, корчится луна,
 
Дрожит карниз от свары воробьиной,
 
И песня листьев прочь отметена
 
Земных скорбей мелодией старинной.
 
 
  
РОЗА МИРА  [108]
 
 Перевод Э. Шустера 
 
 
 
Кто красоту назвал недолгим сном?
 
Для алых губ в их траурном расцвете
 
Все новое прошло на этом свете:
 
Минула Троя жертвенным огнем,
 
Погибли Усны дети  [109].
 
 
 
Вторгается наш деловитый мир, —
 
Не замечая душ, уступчивых, как тени,
 
Податливых, как воды в зимней лени
 
Под крышей звезд, оснеживших эфир, —
 
В края уединений.
 
 
 
Архангелы, склонитесь перед ней:
 
Еще до вас, до нас в земной юдоли,
 
Еще Один на царственном престоле,
 
Он для нее по доброте своей
 
Из мира сделал поле.
 
 
  
ВОЛХВЫ  [110]
 
 Перевод Э. Шустера 
 
 
 
Как прежде, могу их видеть — одетых
 
В жесткое, яркое — бледных, усталых людей;
 
В бездонности неба они есть и нет их,
 
Древних, как скалы в оспинах от дождей;
 
Шлемы их серебрятся, паря бок о бок;
 
Недовольны глаза их, видящие, как наяву,
 
Смятенье Голгофы, и взгляд их не робок
 
Тайны, вершащейся неподвластно в хлеву.
 
 
  
ФЕРГУС И ДРУИД
 
 Перевод А. Сергеева 
 
 
Фергус:
 
 
Весь день я за тобою шел по скалам,
 
А ты, как облако, менял свой облик,
 
Был древним вороном, на чьих крылах
 
Едва трепещут перья, был куницей,
 
На камень с камня скачущей проворно,
 
И вот ты принял облик человека
 
И стал передо мной, седой и дряхлый,
 
Полурастаявший в вечернем мраке.
 
 
Друид:
 
 
Чего тебе, король из Алой Ветви?
 
 
Фергус:
 
 
Скажу тебе, мудрейший из живущих:
 
Я сел судить, а юный Конхобар  [111]
 
Судил со мной, и был премудр словами,
 
И разрешал легко все, что казалось
 
Неразрешимым, и свою корону
 
Ему я отдал, чтоб тоску избыть.
 
 
Друид:
 
 
Чего тебе, король из Алой Ветви?
 
 
Фергус:
 
 
Досель король! И в этом скорбь моя.
 
Я праздную с народом на холме,
 
Брожу в лесу или гоню коней
 
По белой кромке ропщущего моря
 
И всюду знаю, что на мне корона.
 
 
Друид:
 
 
Чего тебе?
 
 
Фергус:
 
 
Расстаться с королевством,
 
Постичь твою мечтательную мудрость.
 
 
Друид:
 
 
Взгляни на седину мою и дряхлость,
 
На руки, коим не поднять меча,
 
На тело, что трепещет, как тростинка.
 
Меня не знала женщина, мужчина
 
Ко мне не обращался за подмогой.
 
 
Фергус:
 
 
Король всего лишь труженик безумный,
 
Он тратит кровь, чтоб стать чужой мечтой.
 
Раз ты решил, возьми суму с мечтами;
 
Развяжешь — и они тебя обступят.
 
 
Фергус:
 
 
Я вижу, бытие мое струится
 
Рекой от перемены к перемене;
 
Я многим был — зеленой каплей моря,
 
Лучом на стали, елью на холме,
 
Рабом, вращающим тяжелый ворот,
 
И королем на золотом престоле —
 
Все это было дивным и великим;
 
Теперь же, все познав, я стал ничем.
 
Друид, друид! Какие сети скорби
 
Таятся в пыльной маленькой суме!
 
 
  
ТОТ, КТО МЕЧТАЛ О ВОЛШЕБНОЙ СТРАНЕ
  
 Перевод А. Сергеева 
 
 
 
Он медлил на базаре в Дромахере  [112],
 
Считал себя в чужой толпе родным,
 
Мечтал любить, пока земля за ним
 
Не запахнула каменные двери;
 
Но кто-то груду рыб невдалеке,
 
Как серебро, рассыпал на прилавке,
 
И те, задрав холодные головки,
 
Запели о нездешнем островке  [113],
 
Где люди над расшитою волною
 
Под тканой сенью неподвижных крон
 
Любовью укрощают бег времен.
 
И он лишился счастья и покоя.
 
 
 
Он долго брел песками в Лиссаделле
 
И в грезах видел, как он заживет,
 
Добыв себе богатство и почет,
 
Пока в могиле кости не истлели;
 
Но из случайной лужицы червяк
 
Пропел ему болотной серой глоткой,
 
Что где-то вдалеке на воле сладкой
 
От звонкого веселья пляшет всяк
 
Под золотом и серебром небесным  [114];
 
Когда же вдруг настанет тишина,
 
В плодах лучатся солнце и луна.
 
Он понял, что мечтал о бесполезном.
 
 
 
Он думал у колодца в Сканавине,
 
Что ярость сердца на глумливый свет
 
Войдет в молву окрест на много лет,
 
Когда потонет плоть в земной пучине;
 
Но тут сорняк пропел ему о том,
 
Что станет с избранным его народом
 
Над ветхою волной, под небосводом,
 
Где золото разъято серебром,
 
И тьма окутывает мир победно;
 
Пропел ему о том, какая ночь
 
Влюбленным может навсегда помочь.
 
И гнев его рассеялся бесследно.
 
 
 
Он спал под дымной кручей в Лугнаголле  [115];
 
Казалось бы, теперь, в юдоли сна,
 
Когда земля взяла свое сполна,
 
Он мог забыть о бесприютной доле.
 
Но разве черви перестанут выть,
 
Вокруг костей его сплетая кольца,
 
Что бог на небо возлагает пальцы,
 
Чтоб ласковым дыханием обвить
 
Танцоров над бездумною волною?
 
К чему мечты, пока господен пыл
 
Счастливую любовь не опалил?
 
Он и в могиле не обрел покоя.