Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
В МУЗЕЕ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ
 
 Перевод П. Грушко 
 
 
 
На страданья у них был наметанный глаз.
 
Старые мастера! Как учтиво они замечали,
 
Где у человека болит, как это отзывается в нас,
 
Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,
 
Как рядом со старцами, которые почтительно ждут
 
Божественного рождения, всегда есть дети,
 
Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд
 
У самой опушки, —
 
            художники эти
 
Знали — страшные муки идут своим чередом
 
В каком-нибудь закоулке, а рядом
 
Собаки ведут свою собачью жизнь, повсюду содом,
 
А лошадь истязателя спокойно трется о дерево задом.
 
 
 
В «Икаре» Брейгеля  [31], в гибельный миг,
 
Все равнодушны, пахарь — словно незрячий:
 
Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,
 
Но для него это не было смертельною неудачей, —
 
Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоно
 
Воды, а легкий корабль, с которого не могли
 
Не видеть, как мальчик падает с небосклона,
 
Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли.
 
 
  
РОМАНИСТ
 
 Перевод Э. Шустера 
 
 
 
Затянутых в талант, как в вицмундиры,
 
Поэтов по ранжиру ставим мы;
 
Одни корпят, заброшенны и сиры,
 
Другие вдруг напьются сулемы,
 
 
 
А третьи мчат, как лихачи-гусары.
 
Ну а тебе бороться предстоит
 
С правдивостью и со свободой дара,
 
Чтоб обрести для нас привычный вид.
 
 
 
Во имя этого придется скуку
 
Впитать тебе, и суше стать стократ,
 
Лжеправедности изучить науку,
 
 
 
Воспеть разврат, когда того хотят,
 
И мучаться, как от сердечной боли,
 
За выпавшие нам свинячьи роли.
 
 
  
ПАМЯТИ ЙЕЙТСА
 
(Скончался в январе 1939 года)
 
 Перевод А. Эппеля 
 
 
I
 
 
Он исчез в тусклой стуже:
 
Оцепенели реки, опустели аэропорты,
 
Снег исказил статуи,
 
Ртуть падала во рту блекнувшего дня.
 
О, вся метеорология согласна —
 
День этой смерти был тусклым холодным днем.
 
 
 
Далеко от его умиранья
 
Волки продолжали бегать по лесам.
 
Сельскую речку не обольстили тонные парапеты.
 
Глаголы траура
 
Не пустили в строки смерть.
 
 
 
А для него был последний полдень самого себя,
 
Полдень санитарок и шепотов;
 
Окраины тела взбунтовались,
 
Перекрестки разума пустовали,
 
Предместья обезголосило молчанье,
 
Родники чувств иссякли;
 
Он воплотился в своих почитателей.
 
 
 
И вот, разбросанный по сотням городов,
 
Он без остатка отдан незнакомым чувствам,
 
Дабы обрести счастье в иных лесах
 
И расплачиваться по законам чужой совести.
 
Слова умершего
 
Пресуществляются в живущем.
 
 
 
Но в значительном и галдящем завтра,
 
Где рычит биржевик,
 
А бедняк притерпелся к бедности,
 
И в одиночке своего «я» всякий почти убежден
 
В собственной свободе,
 
Несколько тысяч не забудут этот день,
 
Как не забываешь день, в который совершил необычное.
 
О, вся метеорология согласна —
 
День этой смерти был тусклым холодным днем.
 
 
II
 
 
Ты глупым был, как все; всё пережил твой дар:
 
Тщету богатых женщин, тебя, твое старенье,
 
Тебя до стихотворства довела безумная Ирландия.
 
Сейчас в Ирландии бред и погода те же —
 
Поэзия ничто не изменяет, поэзия живет
 
В долинах слов своих; практические люди
 
Ею не озабочены; течет на юг, чиста,
 
Она от ранчо одиночеств и печалей
 
До стылых городов, где веруем и умираем мы, и выживает
 
Сама — событье и сама — уста.
 
 
III
 
 
Отворяй врата, погост, —
 
Вильям Йейтс — почетный гость!
 
Бесстиховно в твой приют
 
Лег Ирландии сосуд.
 
 
 
Время, коему претит
 
Смелых и невинных вид,
 
Краткий положив предел
 
Совершенству в мире тел,
 
 
 
Речь боготворя, простит
 
Тех лишь, в ком себя же длит;
 
Трус ли, гордый ли — у ног
 
Полагает им венок.
 
 
 
Время, коим был взращен
 
Редьярд Киплинг  [32]и прощен —
 
И Клоделю  [33]все простит,
 
Ибо слог боготворит.
 
 
 
Лают в европейский мрак
 
Своры тамошних собак,
 
Всякий сущий там народ
 
Злобу сеет — горе жнет.
 
 
 
Объявляет каждый взор
 
Свой мыслительный позор.
 
Реки жалости в слезах
 
Заморожены в глазах.
 
 
 
Пой, поэт, с тобой, поэт,
 
В бездну ночи сходит свет.
 
Голос дерзко возвышай,
 
Утверди и утешай.
 
 
 
Обрабатывая стих,
 
Пой злосчастья малых сих,
 
Пестуй на проклятье их
 
Вертоград в строках своих.
 
 
 
Пусть иссохшие сердца
 
Напоит родник творца,
 
Ты в темнице их же дней
 
Обучай хвале людей.
 
 
  
1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА
  
 Перевод А. Сергеева 
 
 
 
Я сижу в забегаловке
 
На Пятьдесят Второй
 
Улице; в зыбком свете
 
Гибнут надежды умников
 
Позорного десятилетия:
 
Волны злобы и страха
 
Плывут над светлой землей,
 
Над затемненной землей,
 
Поглощая личные жизни;
 
Тошнотворным запахом смерти
 
Оскорблен вечерний покой.
 
 
 
Пунктуальный ученый может
 
Перечислить наши грехи
 
От лютеровских времен
 
До наших времен, когда
 
Европа сошла с ума;
 
Наглядно покажет он,
 
Из какой личинки возрос
 
Шизофреничный бог:
 
С букварем в сознанье вошло,
 
Что тот, кому делают зло,
 
Сам причиняет зло.
 
 
 
Уже изгой Фукидид  [34]
 
Знал все наборы слов
 
О демократии
 
И все тиранов пути,
 
И весь этот ветхий вздор,
 
Рассчитанный на мертвецов.
 
Он сумел рассказать,
 
Как гонят науку прочь,
 
Привычкой становится боль
 
И беззаконьем закон.
 
И все предстоит опять.
 
 
 
В этот нейтральный воздух,
 
Где небоскребы всею
 
Своей высотой утверждают
 
Величье Простых людей,
 
Радио тщетно вливает
 
Бессильные оправдания.
 
Но кто еще может жить
 
Мечтою о процветании,
 
Когда в окно сквозь стекло
 
Виден империализм
 
И международное зло?
 
 
 
Люди за стойкой стремятся
 
По-заведенному жить:
 
Джаз должен вечно играть,
 
А лампы вечно светить.
 
На конференциях тщатся
 
Обставить мебелью доты,
 
Придать им сходство с жильем,
 
Чтобы мы, несчастные дети,
 
Страшащиеся темноты,
 
Брели в нечистом лесу
 
И не знали, куда бредем.
 
 
 
Воинственная чепуха
 
Из уст Высоких персон
 
В нашей крови жива,
 
Как первородный грех.
 
То, что безумец Нижинский  [35]
 
О Дягилеве  [36]сказал,
 
В общем, верно для всех:
 
Каждое существо
 
Стремится к недостижимому,
 
Желает не всех любить,
 
Но чтоб все любили его.
 
 
 
Владельцы сезонных билетов,
 
Из консервативного мрака
 
Пробуждаясь к моральной жизни,
 
Клянутся себе поутру:
 
«Я буду верен жене,
 
И все пойдет по-иному».
 
Просыпаясь, вступают вояки
 
В навязанную игру.
 
Но кто поможет владыкам?
 
Кто заговорит за немого?
 
Кто скажет правду глухому?
 
 
 
Мне дарован язык,
 
Чтобы избавить от пут,
 
От романтической лжи
 
Мозг человека в толпе,
 
От лжи бессильных Властей,
 
Чьи здания небо скребут.
 
На свете нет Государств,
 
В одиночку не уцелеть.
 
Горе сравняло всех;
 
Выбор у нас один —
 
Любить или умереть.
 
 
 
В глупости и в ночи
 
Мир беззащитный погряз;
 
Мечутся азбукой Морзе,
 
Пляшут во тьме лучи —
 
Вершители и Справедливцы
 
Шлют друг другу послания.
 
Я, как и все, порождение
 
Эроса и земли,
 
В отчаянье всеотрицания —
 
О, если бы я сумел
 
Вспыхнуть огнем утверждения!