Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
ВОЛЫНКА
 
 Перевод А. Сергеева 
 
 
 
Ни к чему нам карусели, ослики и ряженые,
 
Лучше дайте нам «роллс-ройс» и ход к замочной скважине.
 
У них трико из крепдешина, туфли из кожи питона,
 
На полу тигровая шкура, на стене голова бизона.
 
 
 
Джон Макдональд мертвеца запихнул под стол ногою,
 
А когда тот стал оживать, добил его кочергою,
 
Продал глаза его как сувениры, кровь разлил в бутыли
 
И выдал за виски, а кости себе оставил на гантели.
 
 
 
Ни к чему Гурджиев-йога, ни к чему Блаватская,
 
Лучше дайте юбку в таксо и растущую акцию.
 
 
 
Энн Макдугал пошла доить и по дороге увязла,
 
Прочухалась под граммофонные звуки старого венского вальса.
 
Ни к чему девичья гордость и бесплатные школы,
 
Лучше дайте шины «Данлого» и — черт латай проколы!
 
 
 
Лорд О’Фелпс орал на праздник, что он трезвей всех в мире,
 
А как начал считать свои ноги, насчитал четыре.
 
Миссис Кармайкл после родов объявила банкротство:
 
«Хватит шестерых, устала от перепроизводства».
 
 
 
Ни к чему политиканство, ни к чему газеты,
 
Лучше дайте маме пособье, а детишкам конфеты.
 
 
 
Вилли Меррей о банкноту порезался до крови
 
И замотал пораненный палец шкурой эйршпрской коровы.
 
Братец его преуспел в путину; что касается братца,
 
Так он улов свой выбросил в море, а сам пошел побираться.
 
 
 
Ни к чему «Селедка-Юнион», ни к чему Писание,
 
Лучше дайте пачку окурков, а то у нас руки не заняты.
 
 
 
Ни к чему нам стадионы, кино и прочие фокусы,
 
Ни к чему нам койки в деревне и глянцевитые фикусы.
 
Ни к чему обещанья партий, предвыборные песенки,
 
Лучше просиживать дома штаны и вешать шляпу на пенсию.
 
 
 
Все ни к чему, моя малышка, все ни к чему, мой светик,
 
Каждый день набиваешь мозоли, а деньги уносит ветер.
 
Барометр падает час от часу, падает год от году,
 
Поди разбей, проклятый барометр — не исправишь погоду.
 
 
  
ВОСКРЕСНОЕ УТРО
 
 Перевод П. Грушко 
 
 
 
Вдруг с городского шоссе наплывает стайка нестройных нот,
 
Звуки, вильнув хвостами, как рыбки, уплывают за поворот,
 
И сердце твое забьется и скажет: «За руль!» Мелькают столбы,
 
И стелется воскресное утро ярмаркою судьбы.
 
Сочти этот день самоцелью и это Теперь назубок разучи,
 
В музыку облачись и до Хиндхема, словно пуля, домчи,
 
 
 
Режь виражи, отрывая колеса и обгоняя ветра,
 
Пока не поймаешь за краешек платья запыхавшееся Вчера,
 
Пока не вылущишь из Недели этот день, этот свет,
 
Похожий на небольшую вечность, на закованный в рифмы сонет.
 
 
 
Но что там стонет? Церковь отверзла восемь колоколов:
 
Устами смерти они неустанно тебе говорят без слов
 
О том, что ни музыка, ни движенье тебе уйти не дают
 
От будней, которые мало-помалу убивают тебя — и убьют.
 
 
  
УИСТЕН ХЬЮ ОДЕН
  
 Уистен Хью Оден(1907–1973). — Родился в Йорке, учился в Оксфорде; входил в группу поэтов «оксфордской школы». Во время гражданской войны в Испании Оден служил в санитарном батальоне республиканских войск. Первые стихи Одена были опубликованы в 30-е годы, именно тогда были созданы его лучшие, остросоциальные произведения (сб. «Стихи», 1930, «Ораторы», 1932, и поэма «Испания», 1937, переведенная на русский язык в 1938 г. М. Зенкевичем). В 1938 г. поэт переехал в США и в 1948 г. получил американское гражданство; в 1972 г. вернулся в Англию. В последних поэтических книгах Одена («О доме», 1965, «Город без стен», 1969, и «Послание крестнику и другие стихотворения», 1969) настойчиво звучит тема больного человека и больного мира, тема человеческого одиночества в «асфальтовой пустыне». Не приемля современного мира, поэт страдает от горького сознания невозможности что-либо в нем изменить.
  
ХВАЛА ИЗВЕСТНЯКУ
 
 Перевод А. Сергеева 
 
 
 
Переменчивых нас постоянная ностальгия
 
Возвращает к известняку, ибо этот камень
 
Растворяется в море. Вот они, круглые склоны
 
С надземным запахом тмина, с подземной системой
 
Пещер и потоков; прислушайся, как повсюду
 
Кудахчут ручьи — и каждый свое озерко
 
Наполняет для рыб и свой овраг прорезает
 
На радость ящеркам и мотылькам; вглядись
 
В страну небольших расстояний и четких примет:
 
Ведь это же Мать-Земля — да и где еще может
 
Ее непослушный сын под солнцем на камне
 
Разлечься и знать, что его за грехи не разлюбят,
 
Ибо в этих грехах — половина его обаянья?
 
От крошащейся кромки до церковки на вершине,
 
От стоячей лужи до шумного водопада,
 
От голой поляны до чинного виноградника —
 
Один простодушный шаг, он по силам ребенку,
 
Который ласкается, кается или буянит,
 
Чтоб обратить на себя внимание старших.
 
 
 
Теперь взгляни на парней — как по двое, по трое
 
Они направляются в горы, порой рука об руку,
 
Но никогда, слава богу, не по-солдатски в ногу;
 
Как в полдень в тени на площади яростно спорят,
 
Хотя ничего неожиданного друг другу
 
Не могут сказать — как не могут себе представить
 
Божество, чей гнев упирается в принцип
 
И не смягчается ловкою поговоркой
 
Или доброй балладой: они привыкли считать,
 
 
 
Что камень податлив, и не шарахались в страхе
 
Перед вулканом, чью злобу не укротишь;
 
Счастливые уроженцы долин, где до цели
 
Легко дотянуться или дойти пешком,
 
Никогда они не видали бескрайней пустыни
 
Сквозь сетку самума и никогда не встречали
 
Ядовитых растений и насекомых в джунглях —
 
Да и что у нас может быть общего с этой жутью!
 
Другое дело сбившийся с толку парень,
 
Который сбывает фальшивые бриллианты,
 
Стал сутенером или пропил прекрасный тенор —
 
Такое может случиться с каждым из нас,
 
Кроме самых лучших и худших…
 
            Не от того ли
 
Лучших и худших влечет неумеренный климат,
 
Где красота не лежит на поверхности, свет сокровенней,
 
А смысл жизни серьезней, чем пьяный пикник.
 
«Придите! — кричит гранит. — Как уклончив ваш юмор,
 
Как редок ваш поцелуй и как непременна гибель!»
 
(Кандидаты в святые тихонько уходят.) «Придите! —
 
Мурлыкают глина и галька. — На наших равнинах
 
Простор для армий, а реки ждут обузданья,
 
И рабы возведут вам величественные гробницы;
 
Податливо человечество, как податлива почва,
 
И планета и люди нуждаются в переустройстве».
 
(Кандидаты в Цезари громко хлопают дверью.)
 
Но самых отчаянных увлекал за собою
 
Древний холодный свободный зов океана:
 
«Я — одиночество, и ничего не требую
 
И ничего не сулю вам, кроме свободы;
 
Нет любви, есть только вражда и грусть».
 
 
 
Голоса говорили правду, мой милый, правду;
 
Этот край только кажется нашим прекрасным домом,
 
И покой его — не затишье Истории в точке,
 
Где все разрешилось однажды и навсегда.
 
Он — глухая провинция, связанная тоннелем
 
С большим деловитым миром и робко прелестная —
 
И это всё? Не совсем: каков бы он ни был,
 
Он соблюдает свой долг перед внешним миром,
 
Под сомнение ставя права Великих Столиц
 
И личную славу. Поэт, хвалимый за честность,
 
Ибо привык называть солнце солнцем,
 
А ум свой Загадкой, здесь в своей тарелке:
 
Массивные статуи не принимают его
 
Антимифологпческий миф; озорные мальчишки
 
Под черепичными переходами замка
 
Осаждают ученого сотней житейских вопросов
 
И соображений и этим корят за пристрастье
 
К отвлеченным аспектам Природы; я тоже слыхал
 
Такие упреки — за что и сколько, ты знаешь.
 
Не терять ни минуты, не отставать от ближних,
 
И ни в коем случае не походить на животных,
 
Которые лишь повторяют себя, ни на камень
 
И воду, о которых заранее все известно —
 
Вот суть Англиканской Обедни; она утешает
 
Музыкой (музыку можно слушать где хочешь),
 
Но нет в ней пищи для зренья и обонянья.
 
Если мы видим в смерти конечную данность,
 
Значит, мы молимся так, как надо; но если
 
Грехи отпустятся и мертвецы восстанут,
 
То преображение праха в живую радость
 
Невинных атлетов и многоруких фонтанов
 
Заставляет подумать подальше: блаженным будет
 
Безразлично, с какой колокольни на них посмотрят,
 
Ибо им утаивать нечего. Мой дорогой,
 
Не мне рассуждать, кто прав и что будет потом.
 
Но когда я пытаюсь представить любовь без изъяна
 
Или жизнь после смерти, я слышу одно струенье
 
Подземных потоков и вижу один известняк.