Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

* * *
  
«Я сидел в прокуренном шалмане…»
 
 Перевод Е. Витковского 
 
 
 
Я сидел в прокуренном шалмане,
 
где стучали кружки вразнобой, —
 
хлеба взял, почал вино в стакане —
 
и увидел смерть перед собой.
 
Здесь приятно позабыть о мире,
 
но уйти отсюда должен я,
 
ибо радость выпивки в трактире
 
не заменит смысла бытия.
 
 
 
Жить, замуровав себя, — жестоко,
 
ибо кто подаст надежный знак,
 
неизвестно ни числа, ни срока,
 
давят одиночество и мрак, —
 
радость и жестокость — что желанней?
 
Горше и нужнее — что из них?
 
Мера человеческих страданий
 
превосходит меру сил людских.
 
 
 
Надо чашу выпить без остатка,
 
до осадка, что лежит на дне,
 
ибо то, что горько, с тем, что сладко,
 
непонятно смешано во мне.
 
Я рожден, чтоб жить на этом свете
 
и не рваться из его оков,
 
потому что все мы — божьи дети,
 
от начала до конца веков.
 
 
  
ШЛЮХА ИЗ ПРЕДМЕСТЬЯ
 
 Перевод Е. Витковского 
 
 
 
Дождик осенний начнет моросить еле-еле;
 
выйду на улицу и отыщу на панели
 
гостя, уставшего после тяжелого дня, —
 
чтобы поплоше других, победнее меня.
 
 
 
Тихо взберемся в мансарду, под самую кровлю
 
(за ночь вперед заплачу и ключи приготовлю),
 
тихо открою скрипучую дверь наверху,
 
пива поставлю, нарезанный хлеб, требуху.
 
 
 
Крошки смахну со стола, уложу бедолагу,
 
выключу тусклую лампу, разденусь и лягу,
 
буду ласкать его, семя покорно приму, —
 
пусть он заплачет, и пусть полегчает ему.
 
 
 
К сердцу прижму его, словно бы горя и нету,
 
тихо заснет он, — а утром уйду я до свету,
 
деньги в конверте оставлю ему на виду…
 
Похолодало — наверное, завтра пойду.
 
 
  
ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ
 
 Перевод Е. Витковского 
 
 
 
В лепрозории даже зимой не топили печей.
 
Сторожа воровали дрова на глазах у врачей.
 
Повар пойло протухшее в миски больным наливал,
 
а они на соломе в бараках лежали вповал.
 
 
 
Прокаженные тщетно скребли подсыхающий гной,
 
на врачей не надеясь, которым — что пень, что больной.
 
Десять самых отчаянных ночью сломали барак,
 
и, пожитки собрав, умотались в болота, во мрак.
 
 
 
Тряпки гнойные сбросили где-то, вздохнули легко.
 
Стали в город крестьяне бояться возить молоко,
 
хлеб и пшенную кашу для них оставляли в лесу
 
и, под вечер бредя, наготове держали косу.
 
 
 
Поздней осенью, ночью, жандармы загнали в овраг
 
обреченных, рискнувших пойти на отчаянный шаг.
 
Так стояли, дрожа и друг к другу прижавшись спиной,
 
только десять — одни перед целой враждебной страной.
 
 
  
ЛЮБЛИНСКАЯ ПЕЧЬ  [6]
  
 Перевод Г. Ратгауза 
 
 
 
На пустоши топится жуткая печь,
 
Поблизости — город Люблин.
 
Людей, чтобы жаркое пламя разжечь,
 
Грузили в вагон для скотин.
 
И тысячи граждан из каждой страны
 
Отравлены газом, живьем сожжены
 
В печи твоей алой, Люблин.
 
 
 
Под свастикой, в мраке могильных крестов
 
Три года томился Люблин.
 
Палач не спешил хоронить мертвецов,
 
Он гнал вереницы машин;
 
Под пломбами грузы машина везла,
 
В мешках опечатаны кость и зола.
 
Так нивы удобрил Люблин.
 
 
 
И вот пятилучье победной звезды
 
Весною увидел Люблин.
 
Но копоти черной не смыты следы
 
От Карпат до французских долин,
 
И пламенный, чадный пылает позор,
 
Пока не зальет своей кровью топор
 
Последний палач твой, Люблин!
 
 
  
ВИЛЬГЕЛЬМ САБО
 
 Вильгельм Сабо(род. в 1901 г.). — Детство провел в семье крестьянина, у приемных родителей. Учился в Вене. С 1921 г. был учителем в деревнях и маленьких городках. В 1938 г. оккупационные власти запретили ему заниматься преподаванием, и до 1945 г. он находился па положении «свободного писателя» (хотя почти не печатался). С 1945 г. — директор школы в Нижней Австрии. Первый сборник стихотворений, «Во тьме деревень», выпустил в 1933 г. Известен также как переводчик (переводил, в частности, Сергея Есенина).
На русском языке публикуется впервые.
  
САРАНЧА В 1338 ГОДУ  [7]
 
 Перевод В. Топорова 
 
 
 
Восток мутился к вечеру, и нечисть,
 
В летучие полки вочеловечясь,
 
Над полем яростно клубилась —
 
Чума и язва моровая, —
 
Клубилась, небо закрывая,
 
Пока на хлеб не опустилась.
 
 
 
В восьмом часу и, может быть, в девятом
 
Был урожай еще богатым —
 
Но гадины голодные сновали,
 
Во ржи и в клевере сидели,
 
Перелетали дальше и гремели
 
Крылами, словно крышками роялей.
 
 
 
А в деревнях до неба голосили,
 
Не в силах избежать насилья,
 
И жгли костры на ближнем взгорье,
 
И шли на ощупь, как в густом тумане,
 
Шепча молитвы, причитанья
 
И просто — причитая в горе.
 
 
 
А саранча вгрызалась, и казалось,
 
Она в сердца мужицкие вгрызалась,
 
Вгрызалась дружно, челюсть в челюсть,
 
И на колосьях восседала чинно,
 
И было небо так невинно
 
Над хрустом, было пусто, просто прелесть.
 
 
 
И саранча снялась с хлебов с зарею,
 
Нажравшись, но блистая худобою,
 
Черна, неутомима, ненасытна —
 
Вперед на запад было поле,
 
Еще не онемевшее от боли, —
 
На запад было небо беззащитно.