Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
ГУГО ГУППЕРТ
 
 Гуго Гупперт(род. в 1902 г.). — Поэт, переводчик и публицист. Член Коммунистической партии Австрии. Учился в Вене и Париже, в 20-х годах принимал активное участие в рабочем движении. Подвергался полицейским преследованиям. В 1928 г. уехал в СССР, где жил вплоть до 1956 г. В СССР в 1940 г. выпустил первый сборник стихотворений. С конца 20-х годов много и плодотворно работает над переводами произведений русской и советской поэзии — ему принадлежит перевод пятитомного Собрания сочинений В. Маяковского, переводы из Пушкина, а также «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели, за который в 1972 г. Гупперт удостоен Горьковской премии.
На русский язык переводится с середины 30-х годов.
  
БРИГАДА ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ЯНВАРЯ
 
(Кузбасская баллада)
 
 Перевод М. Ваксмахера 
 
 
 
Вечером в бараке бригадир сказал,
 
Прижавшись к печке спиной:
 
«Завтра — день памяти Ленина,
 
Завтра у нас выходной».
 
 
 
Ночь была черна, как базальт.
 
Тверд мороз, как гранит.
 
А в бараке — сало и чай,
 
Лопаты и динамит.
 
 
 
Люди бурили, долбили, скребли,
 
Проклятый грунт был острей стекла.
 
Тоскуя по снегу, стыла земля.
 
Работа была, как грунт, тяжела.
 
 
 
Завтра — памяти Ленина день.
 
Передышка завтра, привал.
 
«Эй, бригадир, расскажи-ка нам,
 
Что ты в тот год повидал».
 
 
 
«Нас, красноармейцев, из Петрограда
 
Прислали в Москву, в почетный караул.
 
Выходим ночью из вагона — видим:
 
Мороз-то уже к сорока шагнул.
 
 
 
Дома на улицах заиндевели,
 
Словно изъедены ржавчиной седой…
 
А еще страшней, чем мороз, чем ветер,
 
Великая скорбь над Москвой…
 
 
 
Мне не забыть детей постаревших,
 
Взрослых, что плачут по-детски, навзрыд.
 
Улицы стонут, стонут площади,
 
Камень слезой застывшей облит.
 
 
 
Гроб Ильича Москва обнимает,
 
Кострами греет, как мать нежна.
 
Как сегодня, вижу: идут и идут
 
Народы и племена.
 
 
 
Скорбное солнце в морозной дымке
 
Кажется не солнцем — луной.
 
Руки жжет горячей огня
 
Винтовки металл ледяной.
 
 
 
Поплыл над домами плач сирен.
 
Паровозы — в клубах дыма и пара.
 
Ударили пушки. Люди несли
 
Ленина вокруг земного шара.
 
 
 
Весь мир на Красную площадь пришел,
 
С вождем прощался народ.
 
Видите — у меня на партийном билете
 
Двадцать четвертый год…»
 
 
 
Люди смотрели на партийный билет
 
Своего бригадира. И в полумраке
 
До полуночи о Ленине шел разговор
 
В рабочем бараке.
 
 
 
А двадцать первого января,
 
Утром, в морозный туман,
 
Бригада лопаты взяла
 
И пошла в котлован.
 
 
 
Был этот день торжеством труда.
 
Сорокаградусный злился мороз.
 
Копали, взрывали, бурили, скребли.
 
Котлован на глазах рос.
 
 
 
«Цемент привезут — послезавтра фундамент
 
Класть начинаем, — бригадир кричал, —
 
Чтоб через год дала металл
 
Домна имени Ильича!»
 
 
  
МАЯКОВСКИЙ В БАГДАДИ
  
 Перевод В. Швыряева 
 
 
Горечь мечтает стать сладостью.
 
Руставели
 
 
 
На севере лес. На юге пустыня.
 
А запад с востоком окружены
 
От соли и нефти зеленой и синей
 
Каймой черноморской тяжелой волны.
 
 
 
Неба касаются сосен верхушки.
 
На стареньких скрипках играют ветра.
 
Лесник поселился на самой опушке,
 
И этим довольна его детвора.
 
 
 
Из ясеня стол. Колыбель из каштана.
 
В передней сундук и восточный кувшин,
 
В котором когда-то пенился рьяно
 
Осенний подарок крестьянских годин.
 
 
 
Волна мятежа обвалом грозила,
 
Но слово, что в дар ему было дано,
 
Мужало, росло, набирало силу,
 
Как в темном подвале молодое вино.
 
 
 
Лесную свежесть впитало слово,
 
Напев пастуха, улетающий вдаль,
 
Усмешку лукавую басен Крылова
 
И сказок Андерсена печаль.
 
 
 
Разин и Мюнцер ему подарили
 
Упрямство, а старый разбойник Арсен
 
Горечь тех вин, что веками бродили
 
В душных кувшинах у каменных стен.
 
 
 
Он в детстве скакал на фанерной лошадке
 
И мог бы, как многие, преуспеть,
 
Копируя росчерки прописей гладких,
 
Но времени ветер учил его петь.
 
 
 
Еще до прихода войны и коммуны
 
Молчание рощ, и лесов, и болот
 
Уже разбудило в ребенке трибуна
 
Той бури, с которой пришел Пятый год.
 
 
 
Дуб у Риона в волны глядится.
 
В предутренней дымке пути не видать.
 
Но школьная юность — что вольная птица:
 
К синему небу так же стремится,
 
Как сладостью горечь мечтает стать.
 
 
  
РАПСОДИЯ: ХЛЕБ И РОЗЫ
 
(Из поэмы)
 
 Перевод Ю. Хазанова 
 
 
* * *
 
 
… Дрогнет ли рука, листая книгу
 
вплоть до эшафотов сорок пятого,
 
на той странице, где венки и флаги?
 
Пройдет ли ток
 
по мышцам и костям?
 
Что чувствовали мы? Что делали? Что думали?
 
Как мы сражались в те дни,
 
когда народы ленинской страны
 
погнали вспять жестокого врага?
 
Когда они проложили нам путь домой —
 
тебе и мне?
 
Когда они, послушные своему героическому прошлому,
 
выдержали испытание на разрыв, на стойкость?..
 
 
* * *
 
 
Мартовское утро в морозной мгле
 
(воздух еще бормочет и дрожит
 
от грома пушек),
 
колышется туманный рассвет
 
над тающими водами; передовые части
 
доверились наступающему дню
 
и зыбким понтонным мостам.
 
 
 
Я — сплошной силуэт,
 
блудный сын без лица,
 
но сердечная мышца
 
бурно нагнетает кровь,
 
но дыхание дымится;
 
я в полушубке и валенках,
 
с наганом в кобуре —
 
на сорок третьем году жизни —
 
через камыши и заросли ивняка
 
бреду, укрываясь от самолетов,
 
бреду, укрываясь от снайперов,
 
бреду по расползшейся глине,
 
взбираюсь на крутой склон: я
 
вступаю на землю Австрии.
 
И в обложке
 
моего воинского удостоверения —
 
как послание потомкам —
 
портрет Ленина.