Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

* * *
  
«Америндийцы, если б ты…»
 
 
 
Америндийцы, если б ты,
 
спасенная из омута, попала к ним,
 
в растительные дебри, куда все глубже
 
они уходят, избегая белых, —
 
небесные бы эти существа
 
тебя увешали дарами потрясающими,
 
хотя твои глаза и не раскосы.
 
Из поколенья в поколенье бегство
 
их продолжается. Твое, недолгое,
 
тебя из тьмы спасло или из острых
 
когтей, в которых ты была заложницей.
 
И телефон отнюдь не обязателен
 
теперь уже, чтоб говорить с тобой.
 
 
  
БЕЗ ОХРАННОЙ ГРАМОТЫ
 
 
 
Не знаю, избежала ли Ханна Кан
 
кремационной печи.
 
Она заходила несколько раз
 
в подвал, где я прозябал,
 
и я приглашал ее ужинать в другие «берлоги»,
 
чтоб говорить о тебе.
 
Она утверждала, что вы подруги, я в это нимало не верил
 
и правильно делал за неимением вещественных доказательств:
 
писем или верительных грамот.
 
Она тебя видела в лучшем случае
 
мельком — со мной, без меня на Скарпучче
 
или на склоне Святого Георгия с его золотым истуканом.
 
Она не обиделась. Позже я потерял ее из виду.
 
Если она угодила в пучину, сомнительно, чтобы и тут
 
для нее оказался спасительным твой, для меня безупречный,
 
passepartout  [164].
 
 
  
ОПИСЬ
 
 
 
Опись
 
памяти потрепана: кожаный чемодан,
 
носивший наклейки стольких отелей.
 
Уцелели считанные ярлыки, но и те
 
я не трогаю. Их соскоблят носильщики,
 
таксисты, ночные портье.
 
 
 
Опись твоей памяти
 
ты дала мне сама накануне ухода.
 
В ней названия многих стран,
 
даты приездов, отъездов и странная страница в конце
 
со сплошными точками многоточий… как бы указывающих
 
на возможность невозможного «продолжение следует».
 
 
 
Опись
 
нашей памяти нельзя представить себе
 
разорванной на две части. Это единый лист со следами
 
штампов, подчисток и нескольких капель крови.
 
Она не была ни паспортом, ни послужным списком.
 
Служить ближнему, даже мысленно, означало бы вечно жить.
 
 
  
САЛЬВАТОРЕ КВАЗИМОДО
 
 Сальваторе Квазимодо(1901–1968). — Поэт родился в Сицилии, и память о земле предков, покинутой им в юности, стала со временем лейтмотивом многих его стихотворений. Отдав в раннем периоде творчества дань описательности, Квазимодо постепенно пришел к иносказательной «поэтике слова», являющейся синонимом герметизма. Переводчик древнегреческих лириков, Квазимодо учился у них выразительности и лаконизму, сочетая эти уроки с опытом старших своих современников — в первую очередь, Унгаретти. В годы фашизма стихи Квазимодо были проникнуты тем «выстраданным молчанием», которое Ч. Павезе назвал характерным для лучшей итальянской поэзии того времени. Послевоенные сборники Квазимодо отмечены пафосом Сопротивления, гражданственностью, гуманизмом. В 1959 г. поэту была присуждена Нобелевская премия.
 
Основные стихотворные сборники Квазимодо: «Воды и земли», 1930; «Эрато и Аполлон», 1936; «И вечер в мгновенье ока», 1942; «День за днем», 1947; «Земля несравненная», 1958.
На русском языке творчество Квазимодо представлено двумя книгами: «Моя страна — Италия» (М., 1961) и «Избранная лирика» (М., 1967). Часть переводов выполнена для настоящего издания.
  
ВЕТЕР В ТИНДАРИ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Тиндари, где твоя кротость?
 
С высоты своих гор, вознесенных над водами
 
божественных островов,
 
сегодня ты обрушиваешься на меня,
 
пронизывая сердце.
 
 
 
Я поднимаюсь на поднебесные кручи
 
навстречу сосновому ветру,
 
и спутников моих относит все дальше
 
воздушным потоком —
 
волну голосов и любовь,
 
и ты принимаешь меня
 
наперекор разрыву,
 
ты и боязнь теней и молчаний,
 
убежища нежностей, некогда неизменных
 
и канувших в небытие.
 
 
 
Тебе неизвестна земля,
 
где я увязаю все больше
 
и тайные слоги питаю:
 
другое сиянье скользит по твоим окнам
 
в ночном облаченье,
 
и не моя покоится радость
 
на лоне твоем.
 
 
 
Изгнание — мука,
 
и вчерашние поиски лада
 
оборачиваются сегодня
 
преждевременным страхом смерти;
 
и каждая любовь — защита от грусти,
 
бесшумная поступь во мраке,
 
где ты меня вынуждаешь
 
горький хлеб преломлять.
 
 
 
Тиндари — непреходящее чудо…
 
Друг меня будит нежный,
 
чтобы я со скалы наклонился над небом,
 
и деланный страх мой — для тех, кто не знает,
 
что за мною глубокий охотился ветер.
 
 
  
ЗЕМЛЯ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Ночь — безмятежные тени,
 
воздуха колыбель, —
 
до меня доносится ветер, если в тебе блуждаю,
 
и море с ним, и запах земли,
 
где поют мои сицилийцы
 
парусам, сетям,
 
малышам, проснувшимся до рассвета.
 
 
 
Голые склоны, равнины под первой травою,
 
ждущей стада и отары,
 
ваша боль опустошающая — во мне.
 
 
  
ЗЕРКАЛО
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
И вот на ветвях
 
раскалываются почки,
 
и зелень — новее травы —
 
ласкает сердце,
 
а ствол уж казался мертвым
 
и словно в промоину падал.
 
И все принимаю за чудо,
 
и я — та вода из тучи,
 
что отражает сегодня в канавах
 
самый синий кусочек неба,
 
та зелень, что в почках таилась
 
недавно — минувшей ночью.