Западноевропейская поэзия XХ века. Антология

  
ЦВЕТУЩАЯ ЖЕНЩИНА, ЛЕЖАЩАЯ НАВЗНИЧЬ В ЦВЕТАХ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Тайное угадывалось время
 
в ожидании ночных дождей,
 
в том, как менялись облака,
 
волнистые колыбели;
 
и я был мертв.
 
 
 
Город между небом и землею
 
был моим последним приютом,
 
и меня со всех сторон окликали
 
ласковые женщины из прошлого,
 
и мать, помолодевшая с годами,
 
бережно перебирая розы,
 
белейшими чело мое венчала.
 
 
 
Ночь была на дворе,
 
и звезды уверенно плыли
 
по золотым траекториям,
 
и ставшее преходящим
 
настигало меня в моих укрытиях,
 
чтоб напомнить об открытых садах
 
п смысле жизни.
 
Но меня угнетала последней улыбкой
 
цветущая женщина, лежащая навзничь в цветах.
 
 
  
ОСТРОВ ОДИССЕЯ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Решителен древний голос.
 
Внемлю эфемерные отголоски,
 
забвенье глубокой ночи
 
в звездной пучине.
 
 
 
Из небесного пламени
 
рождается остров Одиссея.
 
По тихим рекам плывут небеса и деревья
 
между лунными берегами.
 
 
 
Пчелы, любимая, золото нам приносят:
 
тайное время преображений.
 
 
  
В ПРЕДДВЕРИИ РАССВЕТА
 
 Перевод Л. Мартынова 
 
 
 
Ночь кончена,
 
и растворяется луна
 
в лазури, уплывая за каналы.
 
 
 
Живуч Сентябрь здесь на земле равнинной,
 
и зелены ее осенние луга,
 
как южные весенние долины.
 
 
 
Оставил я товарищей своих
 
и сердце схоронил в стене старинной,
 
чтоб одиноко вспоминать тебя.
 
 
 
О, до чего ж ты дальше, чем луна,
 
теперь, когда в преддверии рассвета
 
по мостовой зацокали копыта!
 
 
  
НА ПРУТЬЯХ ИВ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Ну неужели нам до песен было,
 
когда пришелец сердце попирал,
 
и мертвые на площадях лежали
 
на ледяной подстилке, и не молк
 
скулеж детей и черный вопль несчастной,
 
которая в распятом на столбе
 
узнать боялась и узнала сына?
 
На прутьях ив, как мы и поклялись,
 
и наши лиры в эти дни висели,
 
качались на пронзительном ветру.
 
 
  
СТИХИ, НАПИСАННЫЕ, БЫТЬ МОЖЕТ, НА МОГИЛЬНОМ КАМНЕ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Мы здесь — вдали от всех, и снова солнце
 
искрится медом в волосах твоих,
 
и нам последняя цикада лета
 
и вой сирены под ломбардским небом
 
о том, что живы мы, напоминают.
 
О, выжженные ветром голоса, чего хотите?
 
Все еще исходит тоска мучительная от земли.
 
 
  
ЦВЕТ ДОЖДЯ И ЖЕЛЕЗА
  
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Ты говорила: молчание, одиночество, смерть,
 
как говорят: любовь, жизнь.
 
Это были промежуточные слова.
 
И ветер поднимался каждое утро,
 
и время цвета дождя и железа
 
проносилось над камнями,
 
над нашим замкнутым жужжанием проклятых.
 
До правды еще далеко.
 
Так скажи, человек, расплющенный на кресте,
 
и ты — с окровавленными руками,
 
как я отвечу на все вопросы?
 
Сейчас, до того как другое безмолвие
 
ворвется в глаза, до того как поднимется
 
новый ветер и снова ржа расцветет.
 
 
  
СОЛДАТЫ ПЛАЧУТ НОЧЬЮ
 
 Перевод Б. Слуцкого 
 
 
 
И креста, и молотка с Голгофы,
 
и святых воспоминаний детства
 
мало, чтобы раздавить войну.
 
Ночью, перед самой смертью,
 
сильные солдаты плачут
 
у подножья слов, давно известных,
 
выученных в годы мира.
 
Многими любимые солдаты…
 
Слез безымянные потоки…
 
 
  
МАРАФОН
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Материнских стенаний в Марафоне,
 
раздирающих душу воплей
 
никто не услышал. Греция
 
была свободна. Греция свободна.
 
В Марафоне остались солдаты,
 
а не тени, никаких тут храмов
 
или алтарей. Могильный холм нетронут,
 
с высоты его видна Эвбея.
 
Червь истории приводит в мире
 
все в согласие: на кургане — столб,
 
под землею — мечи и шлемы.
 
И каким бы ни был Марафон,
 
человек живет здесь в хижине, подобной
 
будке часового.
 
 
  
Я НИЧЕГО НЕ УТРАТИЛ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Я все еще здесь. Солнце кружит
 
за плечами, как ястреб, и земля
 
повторяет мой голос в твоем.
 
И возобновляется зримое время
 
в глазах, открывающих все сначала.
 
Я ничего не утратил.
 
Утратить — значит отправиться
 
за диаграмму неба
 
мимо течения снов, вдоль реки,
 
полной листьев.
 
 
  
В ГОСТИ ЗОВУ ТОПОЛЯ
 
 Перевод Евг. Солоновича 
 
 
 
Тень моя — на другой больничной стене.
 
Рядом цветы, и ночами в гости
 
зову тополя и платаны из сада,
 
деревья с опавшею листвою — не желтой,
 
а белой почти. Ирландки-монахини
 
не говорят никогда о смерти,
 
они, как бы влекомые ветром,
 
не удивляются собственной молодости и доброте;
 
удивленье приходит во время суровой молитвы.
 
Мне кажется, будто я эмигрант,
 
бодрствующий в своих одеялах,
 
спокойный, и что лежу на земле.
 
Быть может, я всегда умираю.
 
Но охотно прислушиваюсь к голосу жизни,
 
к словам, которых так и не понял,
 
останавливаюсь на пространных гипотезах.
 
Конечно, мне никуда не деться,
 
останусь предан жизни и смерти
 
душою и телом
 
на всех возможных зримых маршрутах.
 
Время от времени меня обгоняет
 
что-то легкое — терпеливое время,
 
абсурдное безразличие, что проскальзывает
 
между смертью и иллюзией
 
сердцебиенья.