Вестник

Кельми попросил убрать посуду и, открыв папку с бумагами, стал доставать пожелтевшие от времени листки. Эльза Паулисовна пристально посмотрела на Олега:
– Вы меня не помните?
От неожиданности Олег прокашлялся, выигрывая время для ответа. Кельми засмеялся, вытирая краешки глаз платком:
– Эльза! Вы смущаете нашего гостеприимного хозяина. Так нельзя…
– Можно…и нужно, – поднявшись, она подошла к оторопевшему мужчине и, расцеловав, прижала его голову к себе. Вернувшись на своё кресло, она улыбнулась:
– Я всего лишь выполнила обещание, которое дала сорок лет назад.
Олег взглянул на смеющегося Кельми, пытающегося что–то сказать.
– Это…это…та…девчонка…которая брыкалась…пока…вы…
– Шесть километров несли меня на руках в госпиталь. Вы нашли меня на сгоревшем хуторе, я в подвале пряталась в бочке с квашеной капустой. Вы меня ещё назвали «Василиса Приквасная», – Эльза смущённо заулыбалась. Олег лишь покачал головой, приходя в себя.
– Велика земля наша, да круглая она, куда не пойдёшь, везде пути пересекутся. И всё же вы не ответили, в каком месте пересеклись наши интересы?
Кельми отложил изучение листка и посмотрел на Олега:
– В Зеленогорске, как бы глупо это не звучало.
– И в чём же? – взгляд Олега застыл, а в уголках губ появились недобрые складки. Эльза вскинула руки, останавливая мужчин.
– Думаю, вы не с того начали, до прихода Захара Трофимыча у нас есть время и будьте любезны послушать меня. Я и Кельми занимаемся, с точки зрения ряда демократических стран, преступной деятельностью, ворошим прошлое, выгребая на суд людской все непотребства, которые некоторые страны и отдельные личности старательно прячут в пыли истории. Официально при МИДе занимаемся поиском депортированных во время войны детей, установлением связей с соотечественниками,оказываем помощь в восстановлении документов, родственных связей и осуществляем ряд других специфических занятий.
Олег понимающе хмыкнул.
–Так же в нашу задачу входит сотрудничество с рядом неправительственных организаций некоторых стран по поиску и, если страна не выдаёт, устранению нацистских преступников. В узком кругу нас называют дуэт «Без срока давности». Я и моя младшая сестра Марта в конце 1942–го года были направлены в Саласпилс, а маму, как жену командира красной армии, расстреляли. В лагере после проверки врачами нас с сестрой поместили в барак F–5, какие там были критерии отбора, я не знаю, но жили мы в полной изоляции от всех остальных. Нас было около ста девочек от одиннадцати до тринадцати лет. Большинство славянок и прибалток, но были и с востока. Каждую неделю проходили медосмотры, и некоторые девчонки пропадали. Шептались, что их отправляют в публичные дома по всей Европе, но в это мало верили. После начала пубертального периода за нами следили особенно тщательно и отселяли в отдельные комнаты, где периодически брали анализы, с нами работали психиатры и педагоги. Особое внимание уделяли углублённому изучению немецкого языка и истории. В комнате находилось три огромных зеркала и нас заставляли с ними разговаривать. Темы разговора нам говорили психиатры, в основном жаловаться на жизнь и просить помощи у умерших родственников. Во время этих бесед с зеркалами мы были абсолютно голыми, а психиатры, пояснявшие нам, что мы делаем правильно, а что нет, давали понять, что за нами постоянно наблюдают. Иногда прямо во время бесед они входили в комнаты и начинали нас трогать, говоря всякие гадости, доводя до истерик. Не мешали подготавливаться к суициду и вытаскивали из петли в последнюю секунду. Мы знали, что за нами смотрят, и всё надеялись, что когда-нибудь они не успеют, и наши мучения закончатся. В качестве наказания за это мы в лаборатории в одних набедренных повязках, среди толпы лаборантов, мыли посуду после анализов, убирали с хлоркой помещения и занимались другими работами. Мысль о самоубийстве становилась самоцелью и занимала всё свободное время. Однажды, во время беседы с зеркалом оно со мной заговорило, нет, не так, я слышала ответы на свои вопросы на своём родном языке. Я перестала говорить вслух, но оно всё равно отвечало, голос был в моей голове. Я обрадовалась, что сошла с ума и теперь всё закончится. Я помню, что кричала в зеркало самые обидные, какие знала, выражения, склоняя и немецкую нацию, и их Адольфа. Очнулась я в комнате, где полы, стены и потолки были обиты матрацами, всё тело было в синяках, голова кружилась, видно, чем–то накололи. Потом помню урывками, как приходили люди, разговаривали, стоя надо мной, трогали и ворочали в разные стороны. Потом приходил санитар и делал укол.
В очередной раз я очнулась в комнате на кровати, под одеялом, потом пришли девочки и о чем–то со мной говорили. Списав всё на очередной психический заскок, я вновь провалилась в небытие. Очередное пробуждение всё прояснило, девочки сказали, что меня чуть живую привезли на ферму, что хозяин купил меня для трудового использования за пятнадцать оккупационных марок и вообще мои страдания закончились. На ферме было двенадцать девочек, все примерно одного возраста, занимались нетяжёлой работой по дому, на кухне и скотном дворе. Каждый вечер собирались вместе перед сном и трещали без умолку, пока нас не разгоняли по комнатам. Правда, хозяин фермы мало походил на крестьянина, а больше смахивал на студента, который и понятия не имеет о сельском быте, но всем заведовал управляющий. Его дочка работала с нами на ровне и так же болтала по вечерам, она вообще старалась находиться возле нас. Со временем я заметила, что она постоянно рассказывает нам истории, которые ей вещает голос, который живёт внутри её головы, и просила девчонок рассказывать свои истории. Некоторые говорили, и я поняла, что здесь собраны с такими же, как у меня галлюцинациями пациентки барака F–5. Со своим голосом я разговаривала по ночам, притворяясь, что сплю. Он говорил, чтобы я не боялась, он предупредит меня об опасности. Я внимательней стала присматриваться к окружающим, поняв, что все работники – военные и к сельскому хозяйству никакого отношения не имеют, замкнулась в себе. За нами ненавязчиво следили, фиксируя всё, что мы говорим. До меня дошло, не только ничего не кончилось, а только всё начинается, и неизвестность пугала. Однажды вечером одна из девочек посетовала, что её голос сказал: «время пришло» и он её покидает. На следующий день она пропала, говорили, что заболела и её отвезли в больницу, хотя что за болезнь, никто не знал. Ну а подслушанный разговор утвердил меня в мнении, что нужно бежать. Все находились на работах во дворе, а ей определили уборку мансарды. В одном из вентиляционных окон она и услышала голос хозяина и его гостя:
– Отто, мальчик мой, не всё зависит