Колдовской отведай плод (СИ)
– Тогда она превратиться в медленноползушку, – отпарировала подруга. – И вы доедете до яблочного дома в лучшем случае через три дня. Нет-нет, этот вопрос решенный, обжалованию не подлежит. Ну, все, постоим на дорожку, и в путь.
Мы постояли.
– Захвати лампу, – напомнила Данни.
Лампу! Действительно, я ведь чуть не оставила переговорник!
Более того – я совершенно забыла про мамин вызов! И про обещание поговорить с ней, как только вернусь домой. Хороша дочка!
– Данни, – сказала я, – давай задержимся еще хотя бы на полчасика. Мне очень—очень надо поговорить с мамой.
– Ты с ума сошла! – подруга всплеснула руками. – Поговорить! Да ведь за окном уже темнеет! А вам еще ехать и ехать!
– Может, завтра? – спросила я. Ехать в темноте, да еще с таким водителем, как Гвейн…
– Никаких завтра! – отрезала Данни. – Я тебя знаю, найдешь еще кучу неотложных дел. Все, топай.
– Мама очень ждет, – я постаралась сделать свой голос как можно более жалобным.
– Ничего, подождет, – категорично велела подруга, выпихивая меня из квартиры. – У мамы новая счастливая жизнь, а у тебя пока нет. Мира, не тормози, шевели ногами! Поговорить можно и в быстроходке!
Согласна, вариант. Однако какое-то неясное чувство, что уезжать никуда не стоит, не хотело меня покидать. Именно оно заставляло тянуть время, находить неотложные дела, топтаться на пороге…
Моя сумка стояла на заднем сиденье. Я с кряхтеньем перегнулась через дверцу и сунула в сумку связку замковых ключей.
Гвейн занял водительское место и, застыв на нем ледяной глыбой, смотрел вперед, всем видом выражая терпение, которое вот-вот подойдет к концу. Данни посмотрела на его белобрысый затылок, хлопнула себя по лбу и воскликнула:
– Мира! Чуть не забыла! У меня для тебя подарок! Вот, держи.
Она протянула мне колечко. Постое, незатейливое, из серебристого металла, с небольшим камушком. Я взглянула на хитрющее выражение лица Данни и включила маго-взор.
Ну, так и есть. Камушек светился бледно-голубым. Магия очарования. Значит, она все-таки не оставила коварных намерений сосватать меня своему помощнику. Ну уж нет.
Не желая обижать подругу, я взяла кольцо, но на палец не надела. Просто сунула в нагрудный кармашек. Данни не одобрила такое обращение с ценным подарком, но возражать не стала. Только спросила, подергав полу плаща:
– Ты собираешься ехать в этом недоразумении? В быстроходке, конечно, есть обогрев, но напрочь отсутствует крыша. Поэтому ветерок, особенно ночной, не прибавит дивных ощущений. Меня, например, во время дальних переездов постоянно бодрит.
– Но… у меня ничего более подходящего нет, – призналась я. – Разве что в одеяло закутаться.
– Мира, фу, – поморщилась подруга. – Фу, одеяло. Ты едешь в быстроходке, а не в телеге! Подожди.
Она нырнула под заднее сидение и вытащила объемный сверток:
– Держи и облачайся!
В свертке оказался дорожный набор высокосветской дамы: брюки, куртка, плащ, сапоги на шнуровке и перчатки с высокими раструбами. Все – из тонкой, отлично выделанной кожи золотисто-корчневого цвета. В довершении всего я достала из свертка большие круглые очки с толстыми стеклами.
Ноги ослабли.
У папы были точно такие же.
И тут же тугой волной нахлынули воспоминания.
Папа приходит домой, счастливый, протягивает очки:
– Глянь, Мира! Как тебе? Красивые, правда?
Я заворожено смотрю на это чудо. Толстые стекла, кожаная оправа, плотно прилегающая к голове – будто в руках у папы огромные стрекозиные глазищи. Мама смотрит настороженно и почему-то испуганно.
– Очки пилота, – с гордостью говорит папа. – Меня выбрали для испытаний нового летуна…
На маминых глазах наворачиваются слезы, а я не могу понять, что случилось. Она боится стрекозиных глаз?
Очень отчетливо, в одно мгновение, я понимаю: как только папа наденет глаза стрекозы, он перестанет быть папой, потому что сам превратиться в стрекозу и улетит от нас далеко-далеко, чтобы уже никогда не вернуться…
– Эй! – потрясла меня Данни. – Ты что, уснула, дорогая? Облачайся и вперед! В дороге поспишь.
Пришлось вернуться домой и переодеться.
М-да. Одежда действительно шикарная. И мне в самый раз. Вот только выгляжу я в ней не как светская дама, а как ее прислуга, невесть зачем все это напялившая.
– Прелестно, – одобрила Данни мой вид. – Вот что значит удачно подобранный наряд, сразу делает человека из…
– Коровы? – подсказала я.
– Из девушки, не озабоченной внешностью, – грозно поправила Данни. – Зато теперь вы с Гвейном смотритесь гармонично.
Оказывается, пока я ходила, Гвейнард тоже переоделся – почти в такой же дорожный костюм, как у меня, только темно-коричневого цвета.
– Ну, все, садитесь и езжайте, – сказала Данни. – Да и мне пора. Мира, не забудь поискать коробочку, ладно?
Она свистом подозвала ковер-летун, грациозно на него вспорхнула, махнула рукой и улетела.
Из соседней двери выглянула миста Зофа Галгер-тонс, только и ждавшая, когда отбудет моя шикарная подруга, которую бабушка слегка побаивалась:
– Мирохарда Юргрия! Почему вы снова нарушаете покой? Вчера ночью творилось невесть что, а сегодня весь вечер в квартире орал петух!
– Не петух, – сказала я. – Сегодня была кукушка. Это мой сторож. Он больше не будет.
– Какая еще кукушка! – старушка перешла на визг. – Я что, выжила из ума? Не могу отличить ку-ку от кукареку?
Ничего не понимаю. Петух? Но ведь я сама слышала… И видела…
Может быть, после Данни ко мне приходил еще кто-то?
Или бабушка все-таки ошиблась?
– Я очень надеюсь! – продолжила соседка. – Что кукарекать никто не станет, и ночью из вашей квартиры не будут раздаваться мужские голоса и звуки потасовок!
Ну вот почему у подобных ей бабушек отличный слух, никакой личной жизни и необузданная фантазия? Бесполезно объяснять, что никакой мужчина ко мне не приходил, а слышала она всего лишь голос из переговорника.
– Вы, милочка, мешаете спать пожилому человеку!
Странно, но ей не мешали ни пикетчики движения одноотцовцев с плакатами «Пятиотцовству – нет!», раскинувшие палатки прямо под окнами, ни магические патрули, что печатали шаги по каменной мостовой весь день и всю ночь без передыху.
– В следующий раз буду жаловаться! И не магическому патрулю, а прямо в министерство магии!
Ну да, только им и делов, что разбирать жалобы всяких старых грымз, которые от скуки придумывают врагов в лице ближайших соседей.
– И очень правильно сделаете! – неожиданно сказал Гвейнард.
Я аж рот разинула от такой подставы. Нет, вы видели наглеца?
Зато миста Зофа, кажется, только этого и ждала. Расплылась в улыбке и замурлыкала:
– Вы меня понимаете, мист, правда? Никто не понимает, а вы, я вижу, – да.
– Очень хорошо понимаю.
Вот же зараза! Он что, вздумал строить глазки старой карге?
Бабка и без того раздражала безмерно. То утверждала, будто я специально ношу домой всякие сладости (которые ей противопоказаны), чтобы вызвать завить или приступ голода. То кричала на всю улицу, будто я подглядываю за ней в окно. И, наконец, однажды я якобы натравила на нее дворового кота! Я же не виновата, что она стояла прямо на пути у механической мыши, которую я подарила котику в честь дня святого Улии. После этого бедному животному невозможно было выйти из подвала, чтобы не услышать в свой адрес пары-тройки проклятий.
Я хотела сказать бабке на прощание что-нибудь язвительное, но прикусила язык. Потому что услышала голос Гвейнарда:
– Мы давно наблюдаем за неблагонадежными гражданами. И в этом нужном и опасном деле очень надеемся на вас. Я оставлю вам свой номер, и вы, если увидите и услышите что-то подозрительно, сразу меня вызывайте.
Старушка ахнула, прикрыла рот рукой, попялилась на парня округлившимися глазами и благоговейно прошептала:
– Так вы оттуда… из этих?