Метод Пигмалиона

бок, то в ногу. Я нервно дергался.
Учительница посмотрела на нас. На секунду он успокоился, а
затем продолжил тыкать все больнее и больнее.
Бездействие учительницы привело к тому, что он
почувствовал свою безнаказанность и решил, что это
хорошая забава.
– Что тебе надо? – строго спросил я, повернувшись к
нему.
– Ты что, сморчок? Попутал? – разозлился он и
скорчил лицо, стараясь показать невообразимую злость, которую я у него вызвал. – Тебе башку разбить? А? Разбить?
Я тебя спрашиваю?
Вопрос вызвал агрессию просто потому, что причины
агрессии не было и акт вымещения срывался, ставя
агрессора в глупое положение. Негативная энергия теряла
позитивный выплеск в причинении другому человеку
дискомфорта, и потому возникала резкая отрицательная
волна, которую нельзя было удержать. Одноклассник
продолжил тыкать меня ручкой, но уже с раздраженным
лицом, словно я ему всю жизнь сломал, и тыкал не тихонько, а довольно сильно, протыкая верхний слой эпидермиса. Я
поначалу не хотел доводить до конфликта, поскольку у меня
и так в жизни был кавардак и новые проблемы нужны были
меньше всего. Принял оборонительную позицию, но, после
взгляда учительницы, которая видела все происходящее, понимала, что происходит, и ничего в итоге не делала, не
выдержал. Крепко сжал ручку в левой руке и стал изо всех
сил бить ему по лицу.
– Приятно тебе, сука?! Приятно?! Я тебя спрашиваю!
– кричал я.
62
Получив удары, он оторвался от стула, чтобы
увернуться, но я вцепился в него очень крепко и мы вместе
упали на пол. Я придавил его своим весом. Он пытался из-
под меня выбраться, но не мог. Я впервые увидел, что мой
вес может быть полезным. Выплескивая стресс, я начал бить
кулаком по лицу парня. Все в классе несколько секунд
пребывали в шоке, но потом нас растащили по требованию
учительницы, которая понимала, что ей за случившееся
точно что-нибудь будет, поскольку она не пресекла
конфликт, который развернулся у нее на уроке. Я никаких
угрызений совести не испытывал, только облегчение и
разрядку. Он заслуживал то, что получил. Я был даже рад.
Одноклассника увели к врачу, а меня отправили к
социальному педагогу.
– Значит, это он начал? – спросила педагог, глядя на
меня зелеными глазами сквозь очки в металлической
оправе.
– Да. Что мне было делать, если он меня довел? –
встревоженно ответил я. – Учительница все видела, но никак
не реагировала, предпочитая не замечать.
– Ты довольно взросло говоришь.
– Спасибо.
– А синяки под глазами откуда? И нос. Это он сделал?
– Нет. Это… – произнес я и задумался, потому что не
знал, как это объяснить.
– Ты не обязан рассказывать. Твое молчание – твоя
ответственность. Моя задача – убедиться, что ты в
безопасности и не представляешь опасности для других.
Хочешь – рассказываешь, не хочешь – не рассказываешь.
– Хорошо, – ответил я, опустив взгляд.
– Не пробовал обратиться за помощью? – спросила
она, немного помолчав.
– Помощь от взрослых либо вредит, либо бесполезна, либо нравоучительна.
63
– Почему ты так думаешь? Ты уже обращался к кому-
то?
– А как они могут помочь? Нравоучениями? Да и если
справляешь не сам или с друзьями, то ты неудачник, стукач.
От этого только хуже. Взрослые в таких вещах только
вредят. Пытаются решить проблему, которая возникает
сейчас, но она длится дальше. Даже если физического
насилия нет, то от психологического как уберечь? Могут
затравить.
– Когда кто-то сильнее тебя и ты обращаешься за
помощью – это не позорно. Дети прибегают к помощи
друзей, но пренебрегают помощью взрослых. Парадокс, тебе
не кажется? Дети боятся, что будет хуже, но как от этого
будет хуже, если виновные начнут получать по заслугам?
– Но так принято у людей. В школе начнут смеяться.
Травить.
– Знаешь, почему тираны долго находятся у власти? –
спросила педагог. – Они убеждают людей, что без них будет
хуже. Они репрессируют других не потому, что сильные и
могут, а потому, что боятся показаться слабыми. Становятся
агрессивными, чтобы их не свергли. Чем больше страх, тем
больше агрессия. А на деле – это психотравма, полученная в
прошлом, которая просто ноет внутри и вымещается.