Метод Пигмалиона

уважаемый тренер
оказался не тем, за кого себя выдавал. Что, черт возьми, происходит в жизни?! Мир был куда сложнее и не делился
четко на категории добра и зла. Не было того дуализма, который прививался сказочными архетипами в детстве. Как
оказалось, не все теплое обязательно мягкое и не все мягкое
может принести тепло.
На вопрос матери о моем внешнем виде я рассказал о
неудачной тренировке. Якобы у меня слетел шлем во время
спарринга. Учитывая мое спокойствие, она не стала задавать
59
много вопросов касательно причин синяков, видя, что все в
порядке, но настояла на том, чтобы я оставил подобные
занятия, ссылаясь на более безопасные виды спорта. Я
лишь молча поел и отправился спать. Меня очень сильно
тянуло в сон. Организм устал от прошедших потрясений. Сон
был глубоким, и потому утром никаких сновидений я
припомнить не смог. Меня словно отключили на несколько
секунд, щелкнули пальцами, после чего настало утро.
Мышцы болели. Синяки тоже. Лицо было заплывшим. Мама
посмотрела на меня, поспрашивала о моем состоянии, но
все равно отправила в школу, поскольку я и так имел плохие
оценки и отставал по многим предметам. Мне было боязно
встретить кого-нибудь из спортзала, в котором мы учинили
разгром. От вчерашней смелости не осталось следа, поскольку я мог нарваться на серьезную угрозу жизни. С
другой стороны, я привык, что меня бьют, и потому не видел
в этом чего-то сверхстрашного. «Ну, изобьют снова, и что?
Больно, неприятно, но не смертельно. Это не так страшно, как кажется» – так я себя успокаивал, хотя на самом деле
боялся. Боль – вещь неприятная. Я не хотел, чтобы меня
избивали ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще. Я устал
от этого.
В школе посмеивались и обсуждали мои синяки. Меня
спрашивали, откуда они взялись, но я говорил, что просто
упал. Я так говорил не потому, что у меня хватало ума
молчать о случившемся, а потому, что было лень что-то
кому-то рассказывать и доказывать. Меня больше мучили и
занимали мысли о том, что мне рассказали про Серегу и про
то, что, будь он гомосексуалом, его бы порвали. Это меня
пугало даже больше, чем люди, которые могли бы мне
отомстить за разгром. Вскройся что-то подобное про меня –
и моя жизнь была бы кончена. Меня бы гнобили в любом
районе. С одной стороны – за ориентацию, а с другой – за
порчу имущества. Поэтому для меня стал актуален вопрос: 60
кто я? Я не знал, кому можно было адресовать подобный
вопрос. Разве что моему первому тренеру, который пытался
меня растлить… но эта затея казалась мне вопиющей. Все
равно что совать голову в пасть голодному льву. Только вот
других идей в голову не приходило в принципе. Я даже начал
рассматривать эту мысль, как возможную. Представлял, как
можно это сделать безопаснее, и вспомнил про запись, которая была на телефоне. Она вполне могла стать
козырем, который я мог использовать для собственной
безопасности.
На последнем уроке до меня начал докапываться
одноклассник. Ему почему-то постоянно нужно было меня
задевать. Я с ним конфликтовал практически постоянно, и
это все никак не кончалось. В чем была причина постоянных
конфликтов, я не понимал. Он просто начинал задираться.
Сам по себе я не был конфликтным человеком, но ссоры и
противоборства мне были неприятны, я от них уставал. Да и
понимал, что только несчастные радуются чужому
несчастью, а унижает только тот, кого унижали и унижают.
Что характерно, если унижения идут из семьи, то унижение
других, по большей части, будет носить близкий характер: например, его объектами станут друзья, подруги, родные, и, что не менее важно, будет воспроизводиться идентификация
ролей по физическому соответствию: отец – сын, сильный –
слабый. А если унижения идут откуда-то извне, то, соответственно, агрессия будет изливаться вне близкого
круга общения. У человека происходит что-то вроде
когнитивно-бихевиоральной репликации роли агрессора, которая впоследствии идентифицируется обратным
образом, называемым в психологии термином «вымещение».
Другом этому парню я не был и не входил в его близкий круг
общения, значит, и проблемы в его жизни носили внешний
характер.
61
– Эй, сморчок! – произнес одноклассник, тыкая ручкой
мне в бок.
– Отстань от меня, – грубо ответил я.
– Как дела, сморчок? – спросил он, продолжая тыкать
ручкой мне то в