Стихотворения

На мягких креслах пред столом 
Сидел в бездействии немом 
Боярин Орша. Иногда 
Усы седые, борода,
С игривым встретившись лучом,
Вдруг отливали серебром, 
И часто кудри старика 
От дуновенья ветерка 
Приподымалися слегка. 
Движеньем пасмурных очей 
Нередко он искал дверей, 
И в нетерпении порой 
Он по столу стучал рукой.
В конце противном залы той 
Один, в цепях, к нему спиной, 
Покрыт одеждою раба, 
Стоял Арсений у столба. 
Но в молодом лице его 
Вы не нашли б ни одного 
Из чувств, которых смутный рой 
Кружится, вьется над душой 
В час расставания с землей. 
Хотел ли он перед врагом 
Предстать с бесчувственным челом, 
С холодной важностью лица 
И мстить хоть этим до конца? 
Иль он невольно в этот миг 
Глубокой мыслию постиг, 
Что он в цепи существ давно 
Едва ль не лишнее звено?.. 
Задумчив, он смотрел в окно 
На голубые небеса, – 
Его манила их краса, 
И кудри легких облаков, 
Небес серебряный покров, 
Неслись свободно, быстро там, 
Кидая тени по холмам. 
И он увидел: у окна, 
Заботой резвою полна, 
Летала ласточка – то вниз, 
То вверх под каменный карниз 
Кидалась с дивной быстротой 
И в щели пряталась сырой; 
То, взвившись на небо стрелой, 
Тонула в пламенных лучах… 
И он вздохнул о прежних днях, 
Когда он жил, страстям чужой, 
С природой жизнию одной.
Блеснули тусклые глаза, 
Но это блеск был – не слеза; 
Он улыбнулся, но жесток 
В его улыбке был упрек!
И вдруг раздался звук шагов, 
Невнятный говор голосов, 
Скрып отворяемых дверей… 
Они! – взошли! – толпа людей 
В высоких, черных клобуках, 
С свечами длинными в руках. 
Согбенный тягостью вериг 
Пред ними шел слепой старик, 
Отец игумен: Сорок лет 
Уж он не знал, что божий свет, 
Но ум его был юн, богат, 
Как сорок лет тому назад. 
И крест держал перед собой; 
И крест осыпан был кругом 
Алмазами и жемчугом. 
И трость игумена была 
Слоновой кости, так бела, 
Что лишь с седой его брадой 
Могла равняться белизной.
Перекрестясь, он важно сел, 
И пленника подвесть велел, 
И одного из чернецов 
Позвал по имени, – суров 
И холоден был вид лица 
Того святого чернеца. 
Потом игумен, наклонясь, 
Сказал боярину, смеясь, 
Два слова на ухо. В ответ 
На сей вопрос или совет 
Кивнул боярин головой… 
И вот слепец махнул рукой! 
И понял данный знак монах, 
Укор готовый на устах 
Словами книжными убрал 
И так преступнику вещал: 
«Безумный, бренный сын земли! 
Злой дух и страсти привели
Тебя медовою тропой 
К границе жизни сей земной. 
Грешил ты много, но из всех 
Грехов страшней последний грех. 
Простить не может суд земной, 
Но в небе есть судья иной: 
Он милосерд – ему теперь 
При нас дела свои поверь!»
Арсений
Ты слушать исповедь мою 
Сюда пришел – благодарю! 
Не понимаю, что была 
У вас за мысль? – Мои дела 
И без меня ты должен знать, 
А душу можно ль рассказать? 
И если б мог я эту грудь 
Перед тобою развернуть, 
Ты, верно, не прочел бы в ней, 
Что я бессовестный злодей! 
Пусть монастырский ваш закон 
Рукою бога утвержден, 
Но в этом сердце есть другой, 
Ему не менее святой: 
Он оправдал меня – один 
Он сердца полный властелин! 
Когда б сквозь бедный мой наряд 
Не проникал до сердца яд, 
Тогда я был бы виноват. 
Но всех равно влечет судьба: 
И под одеждою раба, 
Но полный жизнью молодой, 
Я человек, как и другой. 
И ты, и ты, слепой старик, 
Когда б ее небесный лик 
Тебе явился хоть во сне, 
Ты позавидовал бы мне, 
И, в исступленье, может быть, 
Решился б также согрешить, 
И клятвы б грозные забыл, 
И перенесть бы счастлив был 
За слово, ласку или взор 
Мое мученье, мой позор!..
Орша
Не поминай теперь об ней, – 
Напрасно!.. У груди моей, 
Хоть ныне поздно вижу я, 
Согрелась, выросла змея!.. 
Но ты заплатишь мне теперь 
За хлеб и соль мою, поверь. 
За сердце ж дочери моей 
Я заплачу тебе, злодей, 
Тебе, найденыш без креста, 
Презренный раб и сирота!..
Арсений
Ты прав… не знаю, где рожден! 
Кто мой отец, и жив ли он? 
Не знаю… люди говорят, 
Что я тобой ребенком взят, 
И был я отдан с ранних пор 
Под строгий иноков надзор, 
И вырос в тесных я стенах 
Душой дитя – судьбой монах! 
Никто не смел мне здесь сказать 
Священных слов: «отец» и «мать»! 
Конечно, ты хотел, старик, 
Чтоб я в обители отвык 
От этих сладостных имен? 
Напрасно: звук их был рожден 
Со мной. Я видел у других 
Отчизну, дом, друзей, родных, 
А у себя не находил 
Не только милых душ – могил! 
Но нынче сам я не хочу 
Предать их имя палачу 
И всё, что славно было б в нем, 
Облить и кровью и стыдом: 
Умру, как жил, твоим рабом!.. 
Нет, не грози, отец святой; 
Чего бояться нам с тобой? 
Обоих нас могила ждет… 
Не всё ль равно, что день, что год? 
Никто уж нам не господин; 
Ты в рай, я в ад – но путь один! 
С тех пор, как длится жизнь моя, 
Два раза был свободен я,
Последний ныне. В первый раз, 
Когда я жил еще у вас, 
Среди молитв и пыльных книг, 
Пришло мне в мысли хоть на миг 
Взглянуть на пышные поля, 
Узнать, прекрасна ли земля, 
Узнать, для воли иль тюрьмы 
На этот свет родимся мы! 
И в час ночной, в ужасный час, 
Когда гроза пугала вас, 
Когда, столпясь при алтаре, 
Вы ниц лежали на земле, 
При блеске молний роковых 
Я убежал из стен святых; 
Боязнь с одеждой кинул прочь, 
Благословил и хлад и ночь, 
Забыл печали бытия 
И бурю братом назвал я. 
Восторгом бешеным объят, 
С ней унестись я был бы рад, 
Глазами тучи я следил, 
Рукою молнию ловил! 
О старец, что средь этих стен 
Могли бы дать вы мне взамен 
Той дружбы краткой, но живой 
Меж бурным сердцем и грозой?..