Стихотворения

Стоит боярин у дверей 
Светлицы дочери своей, 
И чутким ухом он приник 
К замку – и думает старик: 
«Нет! непорочна дочь моя, 
А ты, Сокол, ты раб, змея, 
За дерзкий, хитрый свой намек 
Получишь гибельный урок!» 
Но вдруг… о горе, о позор! 
Он слышит тихий разговор!..
1-й голос
О! погоди, Арсений мой! 
Вчера ты был совсем другой. 
День без меня – и миг со мной?..
2-й голос
Не плачь… утешься! Близок час – 
И будет мир ничто для нас. 
В чужой, но близкой стороне 
Мы будем счастливы одне, 
И не раба обнимешь ты 
Среди полночной темноты. 
С тех пор, ты помнишь, как чернец 
Меня привез и твой отец 
Вручил ему свой кошелек, 
С тех пор, задумчив, одинок, 
Тоской по вольности томим, 
Но нежным голосом твоим 
И блеском ангельских очей 
Прикован у тюрьмы моей, 
Задумал я свой край родной 
Навек оставить, но с тобой!.. 
И скоро я в лесах чужих 
Нашел товарищей лихих, 
Бесстрашных, твердых как булат. 
Людской закон для них не свят, 
Война – их рай, а мир – их ад. 
Я отдал душу им в заклад, 
Но ты моя – и я богат!..
И голоса замолкли вдруг. 
И слышит Орша тихий звук, 
Звук поцелуя… и другой…
Он вспыхнул, дверь толкнул рукой 
И исступленный и немой 
Предстал пред бледною четой…
. . . . . . . . . . . .
Боярин сделал шаг назад, 
На дочь он кинул злобный взгляд, 
Глаза их встретились – и вмиг 
Мучительный, ужасный крик 
Раздался, пролетел – и стих. 
И тот, кто крик сей услыхал, 
Подумал, верно, иль сказал, 
Что дважды из груди одной 
Не вылетает звук такой. 
И тяжко на цветной ковер, 
Как труп бездушный с давних пор. 
Упало что-то. И на зов 
Боярина толпа рабов, 
Во всем послушная орда, 
Шумя сбежалася тогда, 
И без усилий, без борьбы 
Схватили юношу рабы.
Нем и недвижим он стоял, 
Покуда крепко обвивал 
Все члены, как змея, канат; 
В них проникал могильный хлад, 
И сердце громко билось в нем 
Тоской, отчаяньем, стыдом.
Когда ж безумца увели 
И шум шагов умолк вдали 
И с ним остался лишь Сокол, 
Боярин к двери подошел, 
В последний раз в нее взглянул, 
Не вздрогнул, даже не вздохнул, 
И трижды ключ перевернул 
В ее заржавленном замке… 
Но… ключ дрожал в его руке! 
Потом он отворил окно: 
Всё было на небе темно, 
А под окном меж диких скал 
Днепр беспокойный бушевал.
И в волны ключ от двери той 
Он бросил сильною рукой, 
И тихо ключ тот роковой 
Был принят хладною рекой.
Тогда, решив свою судьбу, 
Боярин верному рабу 
На волны молча указал, 
И тот поклоном отвечал… 
И через час уж в доме том 
Всё спало снова крепким сном, 
И только не спал в нем один 
Его угрюмый властелин.
 
Глава 2 
The rest thou dost already know, 
And all my sins, and half my woe, 
But talk no more of penitence… [293]
Byron
Народ кипит в монастыре; 
У врат святых и на дворе 
Рабы боярские стоят. 
Их копья медные горят, 
Их шапки длинные кругом 
Опушены густым бобром; 
За кушаком блестят у них 
Ножны кинжалов дорогих. 
Меж них стремянный молодой, 
За гриву правою рукой 
Держа боярского коня, 
Стоит; по временам, звеня, 
Стремена бьются о бока; 
Истерт ногами седока, 
В пыли малиновый чепрак;
Весь в мыле, серый аргамак 
Мотает гривою густой, 
Бьет землю жилистой ногой, 
Грызет с досады удила, 
И пена легкая, бела, 
Чиста, как первый снег в полях, 
С железа падает на прах.
Но вот обедня отошла, 
Гудят, ревут колокола. 
Вот слышно пенье – из дверей 
Мелькает длинный ряд свечей; 
Вослед игумену-отцу 
Монахи сходят по крыльцу 
И прямо в трапезу идут: 
Там грозный суд, последний суд 
Произнесет отец святой 
Над бедной грешной головой!
Безмолвна трапеза была. 
К стене налево два стола 
И пышных кресел полукруг, 
Изделье иноческих рук, 
Блистали тканью парчевой; 
В большие окна свет дневной, 
Врываясь белой полосой, 
Дробяся в искры по стеклу, 
Играл на каменном полу. 
Резьбою мелкою стена 
Была искусно убрана, 
И на двери в кружках златых 
Блистали образа святых. 
Тяжелый, низкий потолок 
Расписывал как знал, как мог 
Усердный инок… Жалкий труд! 
Отнявший множество минут 
У бога, дум святых и дел: 
Искусства горестный удел!..