Наедине (СИ)

Этот в два счета уложил бы меня на лопатки и придавил для верности, так, чтобы я больше и пискнуть в его сторону не смела, не то что кидаться, легкомысленно размахивая ножом. А тот всего лишь разоружил, беззлобно посетовал на скудность моего соображения, а потом и вовсе зачем-то помог мне ликвидировать все последствия моего чудовищного проступка, действуя очень просто и невозмутимо. Как будто так и было нужно.
Но все же и этот, и тот, такие разные и непохожие друг на друга, скрывались под личиной одного-единственного человека, приятного темноволосого парня, о котором я не знала совсем ничего. В моем представлении он был простым, хотя и не слишком понятным, с широкой улыбкой, способной переворачивать огромный ком в моей груди, и запахом, точно таким же, какой все еще хранит приватизированная мною черная водолазка. Нет, я так и не выбросила ее в мусорное ведро. Не покромсала ножницами на несколько мелких частей. Не сожгла. Не желая прислушаться к доводам разума, запихнула вещь в самый низ шкафа, где зачем-то хранила пустые коробки из-под обуви, и посоветовала себе идти не в спортивный клуб, а внять совету многих бывших знакомых и двигать прямиком на поклон к доброму дьяволу в белом халате.
Скольких это могло бы осчастливить?
Кто-то позади вдруг трогает мой локоть, вырывая меня из череды отстраненных мыслей. Резко обернувшись, вижу рядом с собой смущенно улыбающуюся Симону.
— Привет.
— Привет, — я едва заметно приподнимаю уголки губ в ответ на ее улыбку и замечаю. — Давно тебя не было.
— Да, я встречалась с друзьями… Старыми, еще со школы. Они были тут проездом и заезжали ко мне на пару дней.
Симона появилась в «Клубе…» спустя какое-то время после того, как я открыла для себя это место. Маленькая, очень щуплая, с болезненными кругами под впалыми глазами и длинными волосами со светлым фиолетовым отливом, она приходила сюда в одиночестве и неизменно выбирала свободное место с самого края. Обычно она мотала головой по сторонам, и только убедившись, что никому из окружающих нет до нее дела, запрокидывала голову на мягкую спинку дивана, расслаблялась и улетала куда-то в одной ей знакомый мир, не имеющий с реальностью ничего общего. Огромные звуковые колонки низвергали в рефлексирующий зал бешеные потоки громкой музыки, под звуки которой черты ее напряженного лица распрямлялись, делались мягче. Визуально она словно теряла несколько лет, становясь похожей на утомленную девчонку-подростка, верх неприятностей для которой может быть взбучка от завуча или неуд по школьному предмету. Я даже затруднялась приблизительно назвать ее настоящий возраст. С такой неброской внешностью Моне могло быть как двадцать, так и двадцать пять, и даже тридцать. Про себя я отметила ее многоликость. Но обратила на нее внимание не только из-за этого.
Мой отец, всегда олицетворяющий собой пример выдержки, хладнокровия и непоколебимой стойкости духа, когда-то с презрением заметил, что все неудачники неумолимо тянутся друг к другу, будто бы на невидимом, интуитивном уровне чувствуя «своего» по касте отбросов. Наверняка он был прав. Я быстро выделила Мону среди наших посетителей, хотя она усиленно пыталась стать невидимкой, раствориться, исчезнуть с чужих глаз. Должно быть, нас объединяло родство душ, вызванное похожими катаклизмами, в разные промежутки времени сотрясшими наши жизни. И имя. Когда я впервые узнала, как ее зовут, то даже не поверила поначалу, настолько это было странно и даже в какой-то степени фантастично.
Симона.
Есть в этом какая-то горькая ирония.
Я не могу назвать ее своей подругой, хотя и знаю о ней гораздо больше, чем кто-либо из ее близких знакомых. Однажды она сама выбрала меня в качестве благодарного слушателя, хотя я вовсе не хотела быть посвященной в ее историю, и поначалу даже не особо вслушивалась в то, что она мне говорила. Но девчонка выглядела такой потерянной и несчастной, что я просто не смогла от нее отмахнуться.
А потом стало слишком поздно.
Меня не смутила ее откровенность, тем более, что выложила она все далеко не сразу. Здесь часто можно услышать обрывки чужих разговоров, и не все они несут в себе позитив. Люди делятся своими переживаниями, благоразумно не раскрывая перед случайными собеседниками полной правды, и им становится легче. Так что в этом смысле желание Моны кому-то раскрыться меня не особенно удивило. Поразило другое — ее история каким-то невероятным образом перекликалась с моей собственной, как той, которая мучает меня по ночам в образе жутких сновидений, так и той, которую я знаю только с чужих слов. Эти две истории раздваиваются лишь в моей голове — побочное действие глубокого шока. Я верю, что, стоит мне поднапрячься и отодвинуть в сторону мешающие страхи, я обязательно смогу со всем разобраться и понять, что же со мной случилось на самом деле. Но пока у меня ничего не выходит.
Ночные кошмары и чужие рассказы — все, что у меня есть, но этого так ничтожно мало для установления истины…
Конечно, Симона не могла ничего знать о том, что со мной произошло, она просто пересказывала мучавшие ее саму события, вроде бы вовсе не замечая, как переменилось мое лицо. И то она как-то обходилась полутонами, намеками, которые, впрочем, не мешали мне увидеть полную картину ее глазами. Вся суть сводилась к тому, что на одной из веселых вечеринок, устроенных ее давними друзьями, Мона перебрала лишнего и, решив немного освежиться, вышла на улицу, где и пересеклась с тем парнем. Он появился будто бы из ниоткуда, длинная темная тень, отделившаяся от угла двухэтажного частного дома. Он заговорил с ней, и она, не уловив угрозы с его стороны, вроде бы что-то ему отвечала, когда незнакомец молниеносно приблизился, и почти сразу Мона почувствовала легкий укол выше локтя. Она даже ничего не успела сообразить, когда ноги вдруг стали ватными, и она буквально сползла на руки незнакомому парню, отключившись почти моментально. Очнулась неизвестно где, одетая в узкое красное платье, которое, по ее словам, напугало Мону больше, чем абсолютная тишина и незнакомая обстановка вокруг. Длинное и очень яркое, плотно облегающее тело второй кожей, оно резко контрастировало с темным, скудно обставленным помещением, в котором она очутилась.
В этом платье сама Мона была приметной мишенью.
У нее никогда не было таких платьев, природная скромность не позволила б ей даже взглянуть в сторону подобной вычурной шмотки.
Едва отойдя от первого шока, Мона обнаружила себя взаперти, единственное окно было расположено слишком высоко, а в помещении не оказалось стула или тумбочки или еще чего-то, что можно было использовать, как подставку. Когда вернулся похититель, девушка пребывала в крайней степени отчаяния и уже с трудом соображала, что ей лишь навредило. Впрочем, у нее все равно не было ни единого шанса защитить себя.
В этом месте рассказ Моны становился сбивчивым, терял прежний ровный темп, а я никогда не настаивала на подробностях, сомневаясь, что в самом деле хочу их слышать.
Все и так было предельно ясно.
Заканчивалась ее история не самым худшим образом — наигравшийся похититель не стал пачкать руки чужой кровью, выбросил свою случайную жертву в парк, расположенный близко к ее дому, и ретировался, но это ему не помогло. Судя по словам Симоны, его все-таки поймали, и справедливость пусть не в полной мере, но восторжествовала. Ублюдок обрел свое место за решеткой, служители закона раскрыли сразу несколько дел одним махом, а то, что у девчонки осталась психологическая травма на всю дальнейшую жизнь, как-то само собой отошло на второй план и из вовлеченных во все это лиц уже мало кого интересовало.
Мы свое дело сделали, справляйся теперь, как хочешь.
Плыви дальше сама.
Что ж, у нее оказалось достаточно сил, чтобы постепенно, шаг за шагом, преодолевать саму себя и двигаться в правильном направлении, которое однажды вполне способно вернуть ее к нормальной жизни. Я была непосредственным свидетелем ее успехов и в каком-то смысле даже гордилась ею, одновременно чувствуя стыд и неловкость за то, что сама так и продолжаю тянуть постылую планку, не надеясь когда-нибудь это изменить.