Нам покорилось море звёзд. Том 1 (СИ)

Когда песня закончилась, были они уже слишком близко - и было их слишком много. Напали они молча, не задавая вопросов и не предупреждая об угрозе – как настоящие дикари. И хотя Дерек старался отбиться изо всех сил, но места было мало, а атака была столь внезапной, что меч у него отобрали, как и лиру, руки выкрутили за спину и, наградив напоследок унизительным пинком пониже спины, направили к повозке.
Таково и было третье знамение, что день этот закончится для Дерека Серебряное Перо, странствующего барда, неудачно.
Дерек думал о превратностях судьбы, столь часто останавливавших его в странствиях, разглядывая украшенный металлическими обломками трон и сидящего на нём мужчину в облачении из шкур белоснежного лиса и ожидая, пока настанет его очередь держать ответ перед конунгом.
- Что он сделал? – спросил мужчина, отрывая глаза от свитка и мрачно глядя на него.
- Прославлял убийцу наших братьев, господин.
Конунг недовольно крякнул.
- Отрежьте ему язык.
- Если мне позволено будет сказать… - вмешался Дерек.
- Не позволю! – рявкнул конунг, чуть приподнимаясь на троне.
- В моих краях принят обычай «выкупа головы», быть может, и тебе, конунг, он будет интересен? Убивать бардов недостойно правителя посвященного, ведь я могу прославить тебя, конунг, в веках.
Конунг отложил свиток в сторону.
- В моих краях, - произнёс он медленно, - не принято говорить без дозволения. В моих краях не позволено славить врагов…
Он хотел сказать что-то ещё, когда чистый высокий голос, донёсшийся из темноты, перебил его:
- Пусть споёт.
Конунг прорычал что-то неразборчивое, но замолк, отвернувшись туда, откуда доносился голос.
Пользуясь тем, что правитель отвлёкся, Дерек повернул голову следом и замер, чувствуя, что не может дышать.
Фигура, отделившаяся от темноты, так разительно контрастировала со всем остальным залом, что Дерек не сразу смог разобрать, кто стоит перед ним. Говоривший носил белый плащ поверх обычного шерстяного дорожного костюма. К левому бедру его был приторочен клинок. Руки сложены на груди в нетерпеливом жесте того, кто не видит смысла ни в чём из происходящего вокруг. Волосы цвета луны разлетались по плечам невесомой паутинкой, а голубые глаза казались осколками вечного льда.
Дерек медленно поклонился, не замечая, как на лицо заползает улыбка. Незнакомец скользнул по нему равнодушным взглядом и посмотрел на конунга.
- Ты всех убиваешь, Годфрид. Ты в самом деле дикарь. Не осталось ни скальдов, ни летописцев. Чего ты хочешь добиться? Прослыть тираном? Так ты уже тиран.
Конунг снова что-то тихонько прорычал, а затем произнёс уже вслух:
- Ты не много себе позволяешь?
- Ровно столько, сколько хочу.
- Попроси меня - и я его тебе подарю.
- Просить тебя? – незнакомец хмыкнул. – Ты и так мне его отдашь.
Годфрид какое-то время сверлил его взглядом, а затем махнул охране.
- Убрать, - приказал он, указывая на Дерека, - а с тобой мы ещё поговорим.
- Так что насчёт языка? – уточнил Дерек, когда двое солдат взяли его под локти и потащили прочь, но его никто не услышал.
***
Дни тянулись бесконечной серой чередой один за другим. Искандер не знал толком, сколько лет провёл он здесь, на планете, где время двигалось медленно и, казалось, шло в обратную сторону, вместо того, чтобы идти вперёд. Всё происходящее вокруг выглядело для него дурным фарсом, спектаклем, не имевшим значения. Он будто наблюдал со стороны за тем, как мелькали, сменяя друг друга, времена года.
Когда-то давно он очнулся в стенах этой крепости, и Годфрид сказал ему, что нашёл его умирающим у берега реки. Годфрид был бессмертным – в отличие от всех остальных, кто жил здесь – но всё же Искандер никак не мог сказать, что Годфрид был «таким же, как он». Годфрид был жесток и груб. Он мало походил на любого из тех, кого Искандер встречал в Империи. Они никогда не говорили о Карите и о прошлом – Искандер чувствовал, что Годфрид не любит вспоминать о той жизни. Сам он не вспоминать не мог. Он казался самому себе морской рыбой, выброшенной на мелководье – всё здесь казалось мелким и истончившимся.
Едва выздоровев, Искандер хотел уйти – отправиться на поиски других. Он не мог поверить, что выжил он один. Но Годфрид сказал, что на тысячи миль в округе нет никого, кто знал бы, что такое Карита. Искандер поверил – к тому времени он уже был с Годфридом достаточно долго, чтобы испытать благодарность. А ещё потому, что слишком устал, чтобы искать во всём подвох. Ему не хотелось ничего.
Он стал приближенным Годфрида, который воздвиг здесь, среди дикарей, маленький храм самого себя. Он не объявлял себя божеством, и все те, кто служил ему, верили в его избранность – ведь Годфрид был бессмертным. Искандер тоже стал служить ему – иногда телохранителем, иногда убийцей, иногда эмиссаром. Воевать он больше не хотел и просто делал то, что умел.
Только каждую ночь перед глазами снова и снова вставал алый цветок, распускавшийся на поверхности Нимеи.
Искандер проснулся среди ночи, как это часто бывало, и с трудом успокоил дыхание. В эти мгновения пробуждения он всегда чувствовал себя обнажённым. Холодный воздух обжигал кожу, а перед глазами всё ещё стояла алая волна, бегущая по поверхности планеты.
Искандер смахнул со лба пот, встал и, торопливо одевшись, вышел из спальни. Прошёл по коридорам, раздумывая, что делать теперь. Ему нужно было с кем-то поговорить – не важно с кем, с конюхом или с конунгом, лишь бы он был живым. Не придумав ничего лучше, он свернул к тронному залу, на ходу раздумывая, что мог бы обсудить с конунгом. Отличным поводом мог стать его собственный отъезд с поручением на север.
Искандер вошёл и остановился, наблюдая, как движется к конунгу очередь просителей – тот часто работал допоздна, зато вставал после полудня. Последним стоял стройный мужчина в дорожном плаще с длинными тёмно-русыми волосами, стлавшимися по плечам. Он стоял вполоборота, так что Искандер мог разглядеть контуры орлиного носа и длинные, но светлые, будто седые, ресницы. Мужчина поднял руку и коснулся тонкими пальцами рассеченной брови – только теперь Искандер заметил на его лице кровь. Пальцы у него были длинные и тонкие, совсем не такие, как у большинства здешних дикарей, и от вида тяжёлых оков, сомкнутых на запястьях, по спине пробегали мурашки.
А потом незнакомец заговорил. Его голос странно поглаживал слух, будто бархат касался кожи – и нелепым аккордом на их фоне звучал резкий приказ: «Отрезать язык».
Искандер не помнил, когда в последний раз он испытывал столь резкий и сильный приступ злости. Готфрид раздражал его с каждым днём всё сильнее. Но Искандер всегда умел держать себя в руках и молчал, не позволяя себе на публике подрывать самолюбие маленького местного божка.