Ошибки перевода и их последствия (СИ)

На этом она проснулась, почему-то в слезах и с ощущением несбывшейся сказки. Вот бы в самом деле попасть туда, в этот мир. К Виту.
Она поднялась, долго приводила в порядок опухшее от слез лицо, потом решила, что было бы неплохо наведаться к родителям. Мать уже звонила ей и пеняла, что на девять дней Марина не явилась, мол, родственники были удивлены.
— Привет, мам, пап. Как вы?
Нужно было выглядеть хотя бы нормально, весело она не могла. Но чем дольше она смотрела на родителей, тем больше понимала: смерть Витольда им безразлична. И если отец о чем-то и сожалеет, так это о деньгах, потраченных на похороны. Мать же… Мать словно потихонечку забывала о том, что у нее вообще был сын. Ни горя женщины, которая так трагически потеряла родного ребенка, ни раскаяния в том, что выкинули его из семьи. Ни-че-го. Главной проблемой сейчас было — как бы выдать Мариночку замуж поудачнее, чтобы жених был собой хорош и при этом богат до неприличия. Как говорится, дайте мне миллиардера, сделаю миллионером. Стало тошно. Нет, она вроде и хотела замуж, и чтоб был богат и хорош собой, и носил на руках… нет, пусть возит на роллс-ройсе. И шубы-брюлики-машины-заграницы. Но почему-то сейчас все эти типичные девичьи мечты выглядели тусклыми стекляшками по сравнению с настоящим бриллиантом.
— И украшения у тебя будут шикарнейшие, не то что это.
Марина спрятала руку с кольцом за спину.
— Мне подарил его брат, — голос прозвучал глухо и враждебно. — И он сам рисовал к нему эскиз. Это уникальная вещь.
— Ладно-ладно, — мать решила не давить. — Мариночка, но это же просто самоварное золото со стекляшкой.
— Это бриллиант. И золото — самое настоящее, высшей пробы.
— Конечно, деточка.
Мать и не сомневалась, что это просто на коленке отлитая побрякушка, откуда у Вита деньги на настоящее золото и такой камень?
— Хочешь проверить? — Маринку зацепило по-настоящему, закусило до больного. — Поехали, найдем ювелирку или ломбард. А лучше — оценщика.
— Зачем, Мариночка, я тебе верю.
«Специально экспертизу закажу», — решила Марина.
Мать звала остаться пообедать, может, и поужинать. А ей хотелось уехать и из этого дома, и из Москвы подальше. «К праба в деревню?» — мелькнула мысль. Старуху Агату так ласково называл только Вит. Марина знала, что прабабка еще жива и помирать не торопится. А сообщил ли ей хоть кто-то о смерти любимого правнука? Да, определенно, надо уехать туда.
— Мам, у меня тут неотложные дела есть, — Марина взглянула на телефон. — Потом пообедаем, ладно?
Можно еще успеть на последнюю электричку, если сейчас быстро смотаться за вещами и паспортом домой и вызвать такси до вокзала. Так она и поступила.
Уже в электричке в голову пришла мысль: а если прабабка ей не будет рада? А ведь не будет. Старуха привечала только Вита, на невестку смотрела как на пустое место, на правнучку — почти так же. Помнились поджатые губы в ответ на скандалы, которые она устраивала каждый день в те два раза, что была в деревне. Агата никогда не ругалась, не замахивалась даже полотенцем. Просто молчала и смотрела с презрительным недоумением, мол, как могло у ее внука родиться этакое чудовище? Но не выскакивать же посреди пути? Марина вздохнула и уткнулась в окно, разглядывая темноту за ним. Вот еще проблема: как дом найти? За прошедшие годы в памяти мало что осталось. Только огромный такой орех перед забором. И, вроде бы, жестяной петушок на коньке крыши. Пожалуй, в такой темнотище разглядишь, ага. Может, кто-нибудь и попадется навстречу, поспрашивать можно будет.
Выйдя на пустую и полутемную платформу, Марина впервые испугалась: редкие огоньки деревни горели в отдалении, вместо дороги к станции вели две заснеженные колеи, ее сапожки на каблуках проваливались в снег чуть не по середину голени, а злой ветер забирался под легкую и короткую песцовую шубку, оглаживая ледяными ладонями поясницу: короткий свитерок и джинсы с заниженной талией защитой не были ну никак. Тут, за МКАД, было гораздо холоднее, чем в столице.
— Думай о горячем чае, — решила Марина и отважно двинулась вперед, пропахивая снег как трактор. — И головой думай, — заметила она сама себе, вспомнив про сумку с вещами.
Клетчатая теплая рубашка тоже не особо спасала, но после повязывания все-таки поясницу согревала. Еще до деревни она кое-как добрела, а по дороге вспомнилось, что прабабкин дом был где-то аж на другом конце. Ноги замерзли, кажется, в ледышки аж по самую промежность, дура-дура, кто же надевает джинсы, едучи в деревню? Лыжный костюм надо было напяливать. О теплом, удобном нежно-сиреневом костюмчике вспоминалось с тоской и злыми слезами. Злилась Маринка сама на себя.
По деревне идти было гораздо легче, если б не собаки, которые злобно облаивали, заставляя дергаться и ускорять шаг. Вроде бы улица должна была тянуться прямо вдоль узкой мелкой речушки, как ей помнилось… Когда эта чертова улочка свернула в третий раз, Марина с ужасом подумала, что заблудилась и, может, вообще вышла не на той станции. Никаких орехов и флюгеров не виднелось.
«Так и насмерть замерзнуть недолго».
Можно было постучать к кому-нибудь, спросить про Агату Златник. Вот только Марина с детства боялась местных собак, злобных цепных кобелей и сук. Вит бестрепетно гладил, они ластились к нему, а ее остервенело облаивали, прямо как сейчас. Пройти во двор было нереально: ночных сторожей тут спускали с цепи. Наконец, судьба решила улыбнуться — нашелся дом, возле которого никто не гавкал. Марина постучала в окно. На стук долго никто не отзывался, а она замерзла уже так, что не чувствовала ни ног, ни рук. Наконец, в сенях кто-то зашаркал, сиплый, пропитый мужской голос поинтересовался, кого носят черти в такое время.
— А где дом Агаты Златник?
— До конца улицы и направо, — отхаркнувшись, все же соизволил ответить мужик, так и не открыв дверь.
Хорошо хоть, не послал. Марина поспешила в указанном направлении, уже не чуя под собой ног.
Знакомый орех возвышался на том самом месте, что и десять лет назад. В доме слабо светилось одно окошко, за забором бесновато рычал и лаял Згинь — злющий кобель, которого Марина боялась больше всех остальных деревенских собак.
— Ба-а-а! — позвала Марина, но тихо и неуверенно.
Згинь залаял еще злее, до хрипоты. За его рыком и лаем бабка наверняка ничего не услышала.
— Ба-а! — в голосе прозвучали слезы. — Ба-а-а-а!
— Иду-иду, — отозвалась наконец Агата.
Через полчаса Марина, укутанная в колючий шерстяной платок и тяжелое ватное одеяло, ревела, захлебываясь слезами и соплями, от боли в ногах и руках, растертых спиртом, от снова навалившегося осознания смерти брата, от горечи и стыда. Старая Агата стояла рядом, гладила ее узловатыми сухими пальцами по голове и молчала. Наконец, обессилевшая девушка принялась судорожно зевать. Прабабка принесла ей огромную кружку горячего чаю с малиной и медом, заставила выпить и уложила на высокую кровать, с коваными шишечками на столбиках спинок.
— Спи, Марыся. Утром поговорим. Доброй ночи.
Марина свернулась клубком под тяжелым одеялом, сонно что-то пробормотала и заснула, согреваясь.
Проспала она аж до полудня, проснувшись мокрющей, как упавшая в воду мышь, но без единого хрипа, боли в горле или кашля. С кухни тянуло безумно аппетитным запахом пирожков и чего-то мясного, хотелось пить и в туалет. На спинке кровати висела одежда, только не та, с которой она приехала. Плотные вязаные гольфы, длинная шерстяная юбка, байковая рубашка и вязаная же кофта. У кровати стояли валяные тапки, расшитые красными нитками. Марина переоделась, отметила, как ей тепло, и потопала искать воду и сортир. Вместо воды нашелся травяной чаек с малиной в толстостенной кружке, укутанной в полотенце. А туалет, как она помнила, был на улице, за домом. Выходить из жарко натопленного дома не хотелось, судя по пронзительной сини неба и слепящему блеску снега, мороз там был — огого. Но иного выхода не было, так что Марина, натянув телогрейку и сунув ноги в валенки, побрела в заветную будочку.