Мечта поэта (СИ)

Здесь они окончательно сдирают с меня одежду, предварительно расстегнув мешающие им в этом наручники. Их теперь трое. Но вскоре появляется и четвертый. Он притаскивает откуда-то узкий пружинный матрас, который и бросает на пол посреди комнаты — действительно просторной, явно недавно отремонтированной, но совершенно пустой.
— Мы тебя немножко поебем, чтобы ты соображал получше, — доверительно сообщает мне один из них — судя по голосу, кто-то из тех двоих, что лапал меня всю дорогу — и принимается расстегивать встопорщенные спереди штаны. — А потом несколько вопросиков зададим. И ты будешь послушным омегой и на все ответишь.
Я молчу и по-прежнему только стискиваю зубы. Ничего не меняется. Их прикосновения отвратительны и в то же время бесконечно желанны. Проклятые инстинкты! Долбаная омежья натура! Теперь запах свежей краски навсегда станет для меня запахом стыда…
— Давай, проси, чтобы мы уже оприходовали твой свеженький задок. Дырка-то, поди, зудит и раскрылась уже. Члена просит. Вот и ты тоже попроси.
Во всех моих романах в такие моменты герои начинают разговаривать со своими мучителями. И при этом делают это столь красноречиво, что либо узнают что-то ценное, за что и честь омежью не жаль отдать, либо и вовсе забалтывают вожделеющих к ним альф до того, что те осознают всю свою подлость и отпускают их с миром… Если, конечно, до этого их не убивает подоспевший вовремя герой. Но мой что-то не спешит. А я сам дара речи, похоже, вообще лишился — зубы как склеились.
Они вертят меня, как куклу, щупают, рассматривают, обсуждая мой запах, мою фигуру, цвет сосков, волос на лобке, размер члена и форму яичек. Ну и конечно же качества текущей дырки. В нее плюют, в нее вновь суют пальцы, ее растягивают шире и хохочут, когда видят, как после из меня вновь еще гуще течет смазка…
А потом действительно принимаются ебать — немножко, как и обещали. Всего-то по разику каждый. Я лежу на спине и прямо надо мной на заляпанном краской шнуре ярко светит голая электрическая лампочка… Кто-то из насильников пытается вставить мне свой член в рот, но я рычу яростно, скаля по-прежнему стиснутые зубы, и после никто рисковать своим отростком не хочет. А вот в заднице такой защиты нет, и они пользуются ей как хотят. Мне не больно — течка делает свое дело, — но по-прежнему очень противно. И особенно оттого, что я сам — сам! — хочу того, что они со мной делают, и даже получаю от этого извращенное унизительное удовольствие.
Вырываться глупо — держат они крепко, втроем, пока четвертый, с наслаждением порыкивая, вбивает в меня свой член. С вязкой не затеваются, а вовремя выдергивают свои члены, выплескивая сперму мне на лицо, на грудь, на живот, а после просто возят по мне своими влажными узлами, хрипя и матерясь.
Я лежу, терплю и пытаюсь как-то отстраниться, отгородиться от своего поруганного тела. Оно сейчас — не я. Оно — это просто плоть, которую потом можно будет отмыть, отчистить, подлечить. Помощь придет. Я в это истово верю. Май уже добрался до мужа, Сван поднял всех по тревоге… А может, и поднимать никого не пришлось, наверняка ведь уже носились по городу вооруженные до зубов. Может, кстати, потому я до него и дозвониться не смог… И это понятно. Не каждый же день похищают с целью шантажа мужа цельного полицейского полковника! И вот вся эта конница, вся эта рать сейчас уже в том доме, где нас с Маем держали. Опытный нюхач пошел по следу, соседи и возможные свидетели опрошены. Кто-то наверняка заметил отъезжающие в спешке машины моих похитителей. Камеры наблюдения соседнего магазина зафиксировали их номера, а другие проследили путь…
Все это в моей дурацкой писательской голове складывается в такую четкую и реалистичную картину, что я действительно начинаю верить в то, что все так и происходит на самом деле. А главное, нахожу в собственных фантазиях укромное местечко, где можно спрятаться от того постыдного ужаса, что творится с моим телом…
Завершив первый (и, как я подозреваю, точно не последний) круг, альфы закуривают, стоя надо мной. Даже не пытаюсь прикрыться. Мое тело — это не я. Вот когда меня любил Вульф, я был везде, даже в кончиках пальцев и в гуще волос. И отдавался я ему весь, без остатка. А эти не получат от меня ничего, кроме течной дырки. А она — не я! Не я!
— Хочешь еще, шлюшка омежья? — спрашивает тот, который все со мной и начал. — Тогда расскажи нам о том парне, о котором ты книжечку свою написал. Он твой любовник?
Предсказуемо. Алекс, как всегда, был прав… Качаю отрицательно головой — просто перекатываю ее туда-сюда по матрасу под собой, и лампочка на грязном шнуре под потолком тоже мотается перед глазами слева направо и справа налево.
— Тогда откуда все про него знаешь?
Потные волосы липнут ко лбу и к шее, почему-то все время попадают в рот. А в глазах сухо так, что даже больно. Скрывать ничего не собираюсь — не герой я совсем. В конце концов, кто мне тот альфа с волчьим именем Вульф? Моя возможная пара, если верить ощущениям, запахам и прочим неуловимым знакам? Ха! Альфы своих омег так не подставляют, они их защищают ценой своей жизни, а не отдают на поругание… В глазах по-прежнему сухо, но в груди сам собой рождается глухой вой.
— Говори, сладенький! И после мы тебя еще поебем. Ты ведь хочешь? Дырка так и не закрылась. Хуя просит… Ну! Говори!
Я и говорю. Всего одно короткое хриплое слово:
— Нарочно.
Эти четверо мудаков меня не понимают. Это очевидно. А вот пятый, который, как выясняется, смотрит на все со стороны, из темноты коридора, ловит мою мысль мгновенно. Когда он подходит ближе, мне становится ясно почему этот тип не принял участие в общем «веселье» — это бета. Хладнокровный и рассудочный бета, не обремененный инстинктами, которые заставляют нас — омег и альф — в определенные моменты делать то, что мы никогда бы не сделали при ином стечении обстоятельств. Он тоже в маске, но одет совсем по другому — не в дешевую подделку под кожу и грубые джинсы, а в явно дорогой костюм. И на ногах, которые я вижу особенно хорошо, у него не берцы, а офисные туфли на тонкой подметке.
— Рассказывай, — негромко говорит он и даже присаживается на корточки, чтобы смотреть мне глаза в глаза. — Говори, и мои альфы будут к тебе нежнее и удовлетворят полностью.
Говорит с неистребимым, типично южным акцентом. И глаза у него темно-карие, обрамленные черными густыми ресницами. Взгляд отвратительно спокойный, равнодушный. Словно говорит этот бета сейчас не с изнасилованным только что, голым и раздавленным омегой, а с пустым местом.
— Это было сделано нарочно, — я сглатываю. В горле так же сухо, как и в глазах, язык ощущается так, словно он — наждачная бумага. — Тебя хотели выманить. И тебя выманили.
— Дальше, — настаивает он, даже не дрогнув лицом, ничуть не заволновавшись и не испугавшись.
Да и чего ему бояться? Он-то уверен в своей недостижимости. Он ведь не знает, что я уже написал для него в своих мыслях самый скверный финал из всех возможных.
Устав ждать, он вновь приказывает мне говорить, ну я и рассказываю ему все, что знаю. Ну или почти все. Про Смита рассказываю с особым удовольствием — не жаль. Про южных гостей в моей квартире тоже. При этом вижу, что для него все это не новость. Потом сообщаю и про их смерть — от пуль снайпера. И тоже понимаю, что все это он и без меня знает. Никаких тебе расширившихся зрачков, никаких тебе раздувшихся в слишком сильном вздохе ноздрей. Не лицо, а маска. Равнодушная и страшная. И даже пахнет от него какими-то сухими цветами. Такими, что годами стоят в вазах на заброшенных дачках.
Он прямо спрашивает о Вульфе, и я с нескрываемым злорадством сообщаю ему, что понятия не имею, где он и кто он. Но надеюсь, что его хищная физиономия будет последним, что в своей жизни увидит мой похититель.
— Чем он тебе так насолил, что ты по головам идешь, чтобы добраться до него?
Молчит, смотрит. Никакого движения мыслей в глазах. С таким лицом бы в покер играть…
А потом он резко встает и, уже глядя на меня сверху, сообщает: