Том 9. Повести. Стихотворения

1925
  
Эпигону
 
 
 
Я вышел к воде, отпустив экипаж.
 
Вода у сапог в эпигонстве позорном,
 
Покорно копируя лунный пейзаж,
 
Подробности звезд подбирала по зернам.
 
 
 
А помню, она разорялась на мгу,
 
На волны, на пену, на жилы под кожей:
 
«Я тоже стихия, я тоже могу
 
При случае быть ни на что не похожей!»
 
 
 
Напрасно дожди ломали копья
 
И буря к воде облака пригинала.
 
Прошло — и вода лишь плохая копия
 
С непревзойденного оригинала.
 
 
1929
  
Маяковский
 
 
 
Синей топора, чугуна угрюмей,
 
Зарубив «ни-ког-да» на носу и на лбу,
 
Средних лет человек, в дорогом заграничном костюме,
 
Вверх лицом утопал, в неестественно мелком гробу.
 
 
 
А до этого за день пришел, вероятно, проститься,
 
А быть может, и так, посидеть с человеком, как гость
 
Он пришел в инфлюэнце, забыв почему-то побриться,
 
Палку в угол поставил и шляпу повесил на гвоздь.
 
 
 
Где он был после этого? Кто его знает! Иные
 
Говорят — отправлял телеграмму, побрился и ногти остриг.
 
Но меня па прощанье облапил, целуя впервые,
 
Уколол бородой и сказал: «До свиданья, старик».
 
 
 
А теперь, энергично побритый, как будто не в омут, а в гости —
 
Он тонул и шептал: «Ты придешь, Ты придешь, Ты придешь» —
 
И в подошвах его башмаков так неистово виделись гвозди,
 
Что — казалось — на дюйм выступали из толстых подошв.
 
 
 
Он точил их — но тщетно! — наждачными верстами Ниццы,
 
Он сбивал их булыжной Москвою — но зря!
 
И, не выдержав пытки, заплакал в районе Мясницкой,
 
Прислонясь к фонарю, на котором горела заря.
 
 
1931
  
Цветок магнолии
 
 
 
Босую ногу он занес
 
На ветку. — Не сорвись! —
 
Листва магнолии — поднос,
 
Цветы на нем — сервиз.
 
 
 
И сверху вниз, смугла, как вор,
 
Проворная рука
 
Несет небьющийся фарфор
 
Громадного цветка.
 
 
 
Его к груди не приколоть.
 
И мглистых листьев лоск
 
Мясистую лелеют плоть
 
И нежат ярый воск.
 
 
 
Зовет на рейд сирены вой.
 
На темный зов в ответ
 
Прильнула детской головой
 
К плечу больная ветвь.
 
 
 
Она дрожит. Она цветет.
 
Она теряет пульс.
 
Как в бубен, в сердце дизель бьет
 
Струей гремучих пуль.
 
 
 
Маяк заводит красный глаз.
 
Гремит, гремит мотор.
 
Вдоль моря долго спит Кавказ,
 
Завернут в бурку гор.
 
 
 
Чужое море бьет волной.
 
В каюте смертный сон.
 
Как он душист, цветок больной,
 
И как печален он!
 
 
 
Тяжелый, смертный вкус во рту,
 
Каюта — душный гроб.
 
И смерть последнюю черту
 
Кладет на синий лоб.
 
 
1931
  
Девушка
 
 
 
Степная девушка в берете
 
Стояла с дынею в руке,
 
В зеленом плюшевом жакете
 
И ярко-розовом платке.
 
 
 
Ее глаза блестели косо,
 
Арбузных семечек черней,
 
И фиолетовые косы
 
Свободно падали с плечей.
 
 
 
Пройдя нарочно очень близко,
 
Я увидал, замедлив шаг,
 
Лицо, скуластое, как миска,
 
И бирюзу в больших ушах.
 
 
 
С усмешкой жадной и неверной
 
Она смотрела на людей,
 
А тень бензиновой цистерны,
 
Как время, двигалась по ней.
 
 
1942
  
Сон
 
 
 
Полдневный зной мне сжег лицо.
 
Куда идти теперь?
 
Стена. Резная дверь. Кольцо.
 
Стучи в резную дверь!
 
 
 
За ней узбекский садик. Там
 
В теки ковер лежит.
 
Хозяин сам — Гафур Гулям —
 
С цветком за ухом спит.
 
 
 
Есть у Гафур Гуляма дочь.
 
По очерку лица,
 
Халида смуглая точь-в-точь
 
Похожа на отца.
 
 
 
Но только меньше ровный нос,
 
Нежнее кожи цвет.
 
И говорят пятнадцать кос,
 
Что ей пятнадцать лет.
 
 
 
Она в саду цветет, как мак,
 
И пахнет, как чабрец.
 
Стучи в резную дверь… но так,
 
Чтоб не слыхал отец.
 
 
1942
  
Аральское море
 
 
 
Пустыня. В штабелях дощатые щиты.
 
Дымок над глиняной хибаркой.
 
И вдруг средь этой черствой нищеты
 
Проплыл залив, как синька, яркий.
 
 
 
Проплыл. Пропал. И снова степь вокруг.
 
Но сердце этой встрече радо.
 
Ты понимаешь, милый друг,
 
Как мало радости нам надо?
 
 
1942
  
Сыр-Дарья
 
 
 
Еще над степью не иссяк
 
Закат. Все тише ветра взмахи.
 
Под казанком трещит кизяк.
 
Вокруг огня сидят казахи.
 
 
 
Угрюмо тлеет свет зари.
 
Века проходят за веками.
 
И блещут воды Сыр-Дарьи,
 
Как меч, засыпанный песками.