Том 9. Повести. Стихотворения

1923
  
Полярная звезда
 
 
 
Все спокойно на Шипке.
 
Все забыты ошибки.
 
Не щетиной в штыки,
 
Не на Плевну щетинистым штурмом,
 
Не по стынущим стыкам реки,
 
Не в арктических льдах обезумевший штурман —
 
 
 
Ветеран роковой,
 
Опаленную пулею грудь я
 
Подпираю пустым рукавом,
 
Как костыль колеса подпирает хромое орудье.
 
 
 
Щиплет корпий зима,
 
Марлей туго бульвар забинтован.
 
Помнишь, вьюга лепила, и ты мне сказала сама,
 
Что под пули идти за случайное счастье готов он.
 
 
 
Не щетиной в штыки,
 
Не на Плевну щетинистым штурмом,
 
Не по стынущим стыкам реки,
 
Не в арктических льдах обезумевший штурман —
 
Ветеран роковой,
 
Самозванец — солдат, изваянье…
 
 
 
И «Георгий» болтается нищей Полярной звездой
 
На пустом рукаве переулка того же названья.
 
 
1923
  
В кино
 
 
 
В крещенский снег из скрещенных ресниц
 
Они возникли в этот вечер обе.
 
Я думал так: ну, обними, рискни,
 
Возьми за руку, поцелуй, попробуй.
 
 
 
В фойе ресниц дул голубой сквозник:
 
Сквозь лёлины развеерены Мери.
 
Но первый кто из чьих ресниц возник —
 
Покрыто мраком двух последних серий.
 
 
 
Я никогда не видел ледника.
 
Весь в трещинах. Ползет. Но я уверен:
 
Таким же ледником моя рука
 
Сползала по руке стеклянной Мери.
 
 
 
Плыл пароход. Ворочал ящик кран.
 
Качалось море. Мери мчалась в скором.
 
На волоске любви висел экран,
 
И с фильма сыпались реснички сором.
 
 
1923
  
Рассказ
 
 
 
— Беги со мной! — Пусти меня! — Открой!
 
— Тогда прощай! — До пасхи? —
 
По контракту!
 
И двадцать раз кидалась ротой кровь
 
На подступ щек в слепую контратаку.
 
 
 
— Тогда прощай! — Пурга пушила ворс
 
Ее пальто. Вагон качал, как стансы.
 
И до весны за восемь сотен верст
 
Дуэль трясла сердца радиостанций.
 
 
1923
  
Баллада
 
 
 
Шел веку пятый. Мне — восьмой.
 
Но век перерастал.
 
И вот моей восьмой весной
 
Он шире жизни стал.
 
 
 
Он перерос вокзал, да так,
 
Что даже тот предел,
 
Где раньше жались шум и шлак,
 
Однажды поредел.
 
 
 
И за катушками колес,
 
Поверх вагонных крыш в депо,
 
Трубу вводивший паровоз
 
Был назван: «Декапот».
 
 
 
Так машинист его не зря
 
Назвал, отчаянно вися
 
С жестяным чайником в руке.
 
В нем было: копоть, капли, пот,
 
Шатун в кузнечном кипятке,
 
В пару вареная заря,
 
В заре — природа вся.
 
 
 
Но это было только фон,
 
А в центре фона — он.
 
Незабываемый вагон
 
Фуражек и погон.
 
 
 
Вагон хабаровских папах,
 
Видавших Ляоян,
 
Где пыльным порохом пропах
 
Маньчжурский гаолян.
 
 
 
Там ног обрубленных кочан,
 
Как саранча костляв,
 
Солдат мучительно качал
 
На желтых костылях.
 
 
 
Там, изувечен и горбат,
 
От Чемульпо до наших мест,
 
Герой раскачивал в набат
 
Георгиевский крест.
 
 
 
И там, где стыл на полотне
 
Усопший нос худым хрящом, —
 
Шинель прикинулась плотней
 
К убитому плащом.
 
 
 
— Так вот она, война! — И там
 
Прибавился в ответ
 
К семи известным мне цветам
 
Восьмой — защитный цвет.
 
 
 
Он был, как сопки, желт и дик,
 
Дождем и ветром стерт,
 
Вдоль стен вагонов стертый крик
 
Косынками сестер.
 
 
 
Но им окрашенный состав
 
Так трудно продвигался в тыл,
 
Что даже тормоза сустав,
 
Как вывихнутый, ныл,
 
 
 
Что даже черный кочегар
 
Не смел от боли уголь жечь
 
И корчился, как кочерга,
 
Засунутая в печь.
 
 
 
А сколько было их, как он,
 
У топок и кувалд,
 
Кто лез с масленкой под вагон,
 
Кто тормоза ковал!
 
 
 
— Так вот она, война! — Не брань,
 
Но славы детский лавр,
 
Она — котлы клепавший Брянск
 
И Сормов, ливший сплав.
 
 
 
Она — наган в упор ко рту,
 
Срываемый погон,
 
Предсмертный выстрел — Порт-Артур!
 
И стонущий вагон…
 
 
 
Но все ж весна была весной,
 
И я не все узнал…
 
Шел веку пятый. Мне — восьмой,
 
И век перерастал.
 
 
1925
  
Пятый
 
 
 
Нас в детстве качала одна колыбель,
 
Одна пас лелеяла песик,
 
Но я никогда не любил голубей,
 
Мой хитрый и слабый ровесник.
 
 
 
Мечтой не удил из прибоя сирен,
 
А больше бычков на креветку,
 
И крал не для милой сырую сирень,
 
Ломая рогатую ветку.
 
 
 
Сирень хороша для рогатки была,
 
Чтоб, вытянув в струнку резинку,
 
Нацелившись, выбить звезду из стекла
 
И с лёту по голубю дзынкнуть.
 
 
 
Что голуби? Аспидных досок глупей.
 
Ну — пышный трубач или турман!.
 
С собою в набег не возьмешь голубей
 
На скалы прибрежные штурмом.
 
 
 
И там, где японский игрушечный флаг
 
Трепало под взрывы прибоя,
 
Мальчишки учились атакам во фланг
 
И тактике пешего боя.
 
 
 
А дома, склонясь над шершавым листом,
 
Чертили не конус, а крейсер.
 
Борты «Ретвизана», открытый кингстон
 
И крен знаменитый «Корейца».
 
 
 
Язык горловой, голубиной поры,
 
Был в пятом немногим понятен,
 
Весна в этот год соблазняла дворы
 
Не сизым пушком голубятен, —
 
 
 
Она, как в малинник, манила меня
 
К витринам аптекарских лавок,
 
Кидая пакеты сухого огня
 
На лаковый, скользкий прилавок.
 
 
 
Она, пиротехники первую треть
 
Пройдя по рецептам, сначала
 
Просеивать серу, селитру тереть
 
И уголь толочь обучала.
 
 
 
И, высыпав темную смесь на ладонь,
 
Подарок глазам протянула.
 
Сказала: — Вот это бенгальский огонь! —
 
И в ярком дыму потонула.
 
 
 
К плите. С порошком. Торопясь. Не дыша,
 
— Глядите, глядите, как ухнет! —
 
И вверх из кастрюль полетела лапша
 
В дыму погибающей кухни.
 
 
 
Но веку шел пятый, и он перерос
 
Террор, угрожающий плитам:
 
Не в кухню щепотку — он в город понес
 
Компактный пакет с динамитом.
 
 
 
Я помню: подводы везли на вокзал
 
Какую-то кладь мимо школы,
 
И пятый метнулся… (О, эти глаза,
 
Студенческий этот околыш!)
 
 
 
Спешил террорист, прижимая к бедру
 
Гранату в газете. Вдруг — пристав…
 
И ящиков триста посыпалось вдруг
 
На пристава и на террориста.
 
 
 
А пятый уже грохотал за углом
 
В рабочем квартале, и эхо
 
Хлестало ракетами, как помелом,
 
Из рельсопрокатного цеха.
 
 
 
А пятый, спасаясь от вражьих погонь,
 
Уже, непомерно огромный,
 
Вставал, как багровый бенгальский огонь
 
Из устья разгневанной домны.
 
 
 
И, на ухо сдвинув рабочий картуз,
 
Пройдя сквозь казачьи разъезды,
 
Рубил эстакады в оглохшем порту
 
И жег, задыхаясь, уезды…