Том 9. Повести. Стихотворения

1922
  
Полет
 
 
 
Во сне летал, а наяву
 
Играл с детьми в серсо:
 
На ядовитую траву
 
Садилось колесо.
 
 
 
Оса летала за осой,
 
Слыла за розу ось,
 
И падал навзничь сад косой
 
Под солнцем вкривь и вкось.
 
 
 
И вкривь и вкось Сантос Дюмон
 
Над тыщей человек —
 
Почти что падал, как домой,
 
На полосатый трек.
 
 
 
Во сне летал, а наяву
 
(Не как в серсо — всерьез!)
 
Уже садился на траву
 
Близ Дувра Блерьо.
 
 
 
Ла-Манш знобило от эскадр,
 
Смещался в фильме план,
 
И было трудно отыскать
 
Мелькнувший моноплан.
 
 
 
Там шлем пилота пулей стал,
 
Там пулей стал полет —
 
И в честь бумажного хвоста
 
Включил мотор пилот.
 
 
 
Во сне летал, а наяву,
 
У эллинга, смеясь,
 
Пилот бидон кидал в траву
 
И трос крепил и тряс.
 
 
 
И рота стриженых солдат
 
Не отпускала хвост,
 
Пока пилот смотрел назад
 
Во весь пилотский рост.
 
 
 
Касторкой в крылья фыркал гном,
 
Касторку крыла пыль,
 
И сотрясал аэродром
 
Окружность в десять миль.
 
 
 
Во сне летал… И наяву —
 
Летал. Парил Икар,
 
Роняя крылья на траву
 
Трефовой тенью карт.
 
 
 
Топографический чертеж
 
Коробился сквозь пар,
 
И был на кукольный похож
 
Артиллерийский парк.
 
 
 
Но карты боя точный ромб
 
Подсчитывал масштаб,
 
Пуская вкось пилюли бомб
 
На черепичный штаб.
 
 
 
Во сне летал, а наяву
 
Со старта рвал любой
 
Рекорд, исколесив траву,
 
Торпедо-китобой,
 
 
 
Оса летала за осой,
 
Слыла за розу ось,
 
И падал навзничь сад косой
 
Под солнцем вкривь и вкось.
 
 
 
Летело солнце — детский мяч,
 
Звенел мотор струной, —
 
И время брил безумный матч
 
Над взмыленной страной.
 
 
1923
  
Опера
 
 
 
Голова к голове и к плечу плечо.
 
(Неужели карточный дом?)
 
От волос и глаз вокруг горячо,
 
Но ладони ласкают льдом.
 
 
 
У картонного замка, конечно, корь:
 
Бредят окна, коробит пульс.
 
И над пультами красных кулисных зорь
 
Заблудился в смычках Рауль.
 
 
 
Заблудилась в небрежной прическе бровь,
 
И запутался такт в виске.
 
Королева, перчатка, Рауль, любовь —
 
Все повисло на волоске.
 
 
 
А над темным партером висит балкон,
 
И барьер, навалясь, повис, —
 
Но не треснут, не рухнут столбы колони
 
На игрушечный замок вниз.
 
 
 
И висят… И не рушатся… Бредит пульс…
 
Скрипка скрипке приносит весть:
 
— Мне одной будет скучно без вас… Рауль.
 
— До свиданья. Я буду в шесть.
 
 
1923
  
Каток
 
 
 
Готов!
 
Навылет!
 
Сорок жара!
 
Волненье, глупые вопросы.
 
Я так и знал, она отыщется,
 
Заявится на рождестве.
 
Из собственного портсигара
 
Ворую ночью папиросы.
 
Боюсь окна и спички-сыщицы,
 
Боюсь пойматься в воровстве.
 
 
 
Я так и знал, что жизнь нарежется
 
Когда-нибудь и на кого-нибудь.
 
Я так и знал,
 
Что косы косами,
 
А камень ляжет в должный срок.
 
За мной!
 
В атаку, конькобежцы!
 
Раскраивайте звезды по небу,
 
Пускай «норвежками» раскосыми
 
Исполосован в свист каток!
 
 
 
Несется каруселью обморок,
 
И центр меняется в лице.
 
Над Чистыми и Патриаршими
 
Фаланги шарфов взяты в плен.
 
— Позвольте, я возьму вас об руку,
 
Ура! Мы в огненном кольце!
 
 
 
Громите фланг.
 
Воруйте маршами
 
Без исключенья всех Елен!
 
 
1923
  
Разрыв
 
 
 
Затвор-заслонка, пальцы пачкай!
 
Пожар и сажа, вечно снись им.
 
Мы заряжали печку пачкой
 
Прочитанных, ненужных писем.
 
 
 
Огонь. Прицел и трубка — 40,
 
Труба коленом — батарея.
 
В разрывах пороха и сора
 
Мы ссорились, но не старели.
 
 
 
Мы ссорились, пока по трупам
 
Конвертов фейерверкер бегал,
 
Крича по книжке грубым трубам:
 
— Картечью, два патрона беглых!
 
 
 
Пустые гильзы рвали горло,
 
Пустел, как жизнь, зарядный ящик,
 
И крыли пламенные жерла
 
Картечью карточек горящих.
 
 
1923
  
Киев
 
 
 
Перестань притворяться, не мучай, не путай, не ври,
 
Подымаются шторы пудовыми веками Вия.
 
Я взорвать обещался тебя и твои словари,
 
И Печерскую лавру, и Днепр, и соборы, и Киев.
 
 
 
Я взорвать обещался. Зарвался, заврался, не смог,
 
Заблудился в снегах, не осилил проклятую тяжесть,
 
Но, девчонка, смотри: твой печерский языческий бог
 
Из пещер на тебя подымается, страшен и кряжист.
 
 
 
Он скрипит сапогами, ореховой палкой грозит,
 
Шелушится по стенам экземою, струпьями фресок,
 
Он дойдет до тебя по ручьям, по весенней грязи,
 
Он коснется костями кисейных твоих занавесок.
 
 
 
Он изгложет тебя, как затворник свою просфору,
 
Он задушит тебя византийским жгутом винограда,
 
И раскатится бой
 
и беда,
 
и пальба —
 
по Днепру, —
 
И на приступ пойдет по мостам ледяная бригада.
 
 
 
Что ты будешь тогда? Разве выдержишь столько потерь,
 
Разве богу не крикнешь: «Уйди, ты мне милого застишь»?
 
Ты прорвешься ко мне. Но увидишь закрытую дверь,
 
Но увидишь окошко — в хромую черемуху настежь.