Том 9. Повести. Стихотворения

1921
  
«Разгорался, как серная спичка…»
 
 
 
Разгорался, как серная спичка,
 
Синий месяц синей и синей,
 
И скрипела внизу перекличка
 
Голосов, бубенцов и саней.
 
 
 
Но и в смехе, и вальсе, и в пенье
 
Я услышал за синим окном,
 
Как гремят ледяные ступени
 
Под граненым твоим каблучком.
 
 
1921
  
Прачка
 
 
 
В досках забора — синие щелки.
 
В пене и пенье мокрая площадь.
 
Прачка, сверкая в синьке п щелоке,
 
Пенье, и пену, и птиц полощет.
 
 
 
С мыла по жилам лезут пузырики,
 
Тюль закипает, и клочья летают.
 
В небе, как в тюле, круглые дырки
 
И синева, слезой налитая.
 
 
 
Курка клюет под забором крупку
 
И черепки пасхальных скорлупок,
 
Турок на вывеске курит трубку,
 
Строится мыло кубик на кубик.
 
 
 
Даже веселый, сусальный, гибкий —
 
Тонкой веревкой голос петуший —
 
Перед забором, взяв на защипки,
 
Треплет рубахи и тучи сушит.
 
 
 
Турку — табак. Ребятишкам — игры.
 
Ветру — веселье. А прачке — мыло.
 
Этой весной, заголившей икры,
 
Каждому дело задано было!
 
 
1922
  
Бриз
 
 
 
Мелким морем моросил
 
Бриз и брызгал в шлюпки,
 
Вправо флаги относил,
 
Паруса и юбки.
 
 
 
И, ползя на рейд черпать,
 
Пузоватый кузов
 
Гнал, качая, черепа
 
Черепах-арбузов.
 
 
1922
  
«Весны внезапной мир рябой…»
 
 
 
Весны внезапной мир рябой
 
Раздался и потек.
 
Гвоздями пляшет под трубой
 
Морозный кипяток.
 
 
 
По лунным кратерам, по льду,
 
В игрушечных горах,
 
Как великан, скользя, иду
 
В размокших сапогах.
 
 
 
Бежит чешуйчатый ручей
 
По вымокшим ногам.
 
И скачет зимний воробей
 
По топким берегам.
 
 
 
И среди пляшущих гвоздей
 
Смотрю я сверху вниз…
 
А Ты, ходивший по воде,
 
По облакам пройдись!
 
 
1922
  
Современник
 
 
 
Апрель дождем опился в дым,
 
И в лоск влюблен любой.
 
— Полжизни за стакан воды!
 
— Полцарства за любовь!
 
 
 
Что сад — то всадник. Взмылен конь,
 
Но беглым блеском батарей
 
Грохочет: «Первое, огонь!» —
 
Из туч и из очей.
 
 
 
Там юность кинулась в окоп,
 
Плечом под щит, по колесу,
 
Пока шрапнель гремела в лоб
 
И сучья резала в лесу.
 
 
 
И если письмами окрест
 
Заваливало фронт зимой:
 
— Полжизни за солдатский крест!
 
— Полцарства за письмо!
 
 
 
Во вшах, в осколках, в нищете,
 
С простреленным бедром,
 
Не со щитом, не на щите, —
 
Я трижды возвращался в дом.
 
 
 
И, трижды бредом лазарет
 
Пугая, с койки рвался в бой:
 
— Полжизни за вишневый цвет!
 
— Полцарства за покой!
 
 
 
И снова падали тела,
 
И жизнь теряла вкус и слух,
 
Опустошенная дотла
 
Бризантным громом в пух.
 
 
 
И в гром погромов, в перья, в темь,
 
В дуэли бронепоездов:
 
— Полжизни за Московский Кремль!
 
— Полцарства за Ростов!
 
 
 
И — ничего. И — никому.
 
Пустыня. Холод. Вьюга. Тьма.
 
Я знаю, сердца не уйму,
 
Как с рельс, сойду с ума.
 
 
 
Полжизни — раз, четыре, шесть…
 
Полцарства — шесть — давал обет, —
 
Ни царств, ни жизней — нет, не счесть,
 
Ни царств, ни жизней нет…
 
 
 
И только вьюги белый дым,
 
И только льды в очах любой:
 
— Полцарства за стакан воды!
 
— Полжизни за любовь!
 
 
1922
  
Румфронт
 
 
 
Мы выпили четыре кварты.
 
Велась нечистая игра.
 
Ночь передергивала карты
 
У судорожного костра.
 
 
 
Ночь кукурузу крыла крапом,
 
И крыли бубны батарей
 
Колоду беглых молний. С храпом
 
Грыз удила обоз. Бодрей,
 
По барабану в перебранку,
 
Перебегая на брезент
 
Палатки, дождь завел шарманку
 
Назло и в пику всей грозе,
 
Грозя блистательным потопом
 
Неподготовленным окопам.
 
 
 
Ночь передергивала слухи
 
И, перепутав провода,
 
Лгала вовсю. Мы были глухи
 
К ударам грома. И вода
 
Разбитым зеркалом лежала
 
Вокруг и бегло отражала
 
Мошенническую игру.
 
Гром ударял консервной банкой
 
По банку… Не везло. И грусть
 
Следила вскользь за перебранкой
 
 
 
Двух уличенных королей,
 
Двух шулеров в палатке тесной,
 
Двух жульнических батарей:
 
Одной — земной, другой — небесной.
 
 
1922
  
Сухая малина
 
 
 
Малина — потогонное.
 
Иконы и лампада.
 
Пылает Патагония
 
Стаканом, полным яда.
 
 
 
— Зачем так много писанок,
 
Зачем гранят огни?
 
Приходит папа: — Спи, сынок,
 
Христос тебя храни.
 
 
 
— Я не усну. Не уходи.
 
(В жару ресницы клеются.)
 
Зачем узоры на груди
 
У красного индейца?
 
 
 
Час от часу страшнее слов
 
У доктора очки.
 
И час не час, а часослов
 
Над гробом белой панночки.
 
 
 
Бегут часы, шаги стучат, —
 
По тропикам торопятся.
 
— Зачем подушка горяча
 
И печка кровью топится?
 
 
 
Зовет меня по имени.
 
(А может быть, в бреду?)
 
— Отец, отец, спаси меня!
 
Ты не отец — колдун!
 
 
 
— Христос храни. — До бога ли,
 
Когда рука в крови?
 
— Зачем давали Гоголя?
 
Зачем читали «Вий»?