Рассказы. Стихотворения

LA NUIT BLANCHE [34]
 
 
Словно в зареве пожара
 
Я увидел на заре,
 
Как прошла богиня Тара,
 
Вся сияя, по горе.
 
Изменяясь, как виденья,
 
Отступали горы прочь.
 
Было ль то землетрясение,
 
Страшный суд, хмельная ночь?
 
 
 
В утра свежем дуновенье
 
Видел я — верблюд ко мне
 
Вне законов тяготенья
 
Подымался по стене;
 
И каминная задвижка
 
Пела с пьявками, дрожа,
 
Распаленная мартышка
 
Сквернословила, визжа.
 
 
 
С криком несся в дикой скачке
 
Весь багровый, голый гном,
 
Говорили о горячке
 
И давали в ложке бром,
 
А потом загнали в нишу
 
С мышкой, красной как луна,
 
Я просил: «Снимите крышу,
 
Давит голову она!»
 
 
 
Я молил, ломая руки,—
 
Врач сидел как истукан,—
 
Что меня спасти от муки
 
Может только океан.
 
Он плескался подо мною,
 
Пену на берег гоня,
 
И понадобились трое,
 
Чтобы сбросить вниз меня.
 
 
 
И шампанским зашипели,
 
Закружились надо мной
 
Семь небес, как карусели,
 
И опять возник покой;
 
Но осталась, чуть мигая,
 
Вкось прибитая звезда,
 
Я просил сестру, рыдая,
 
Выпрямить ее тогда.
 
 
 
Но молчанье раскололось,
 
И в мой угол донесло,
 
Как диктует дикий голос
 
Бесконечное число
 
И рассказ: «Она сказала,
 
Он сказал, и я сказал…»
 
А луну, что мне сияла,
 
В голове я отыскал.
 
 
 
И слепец какой-то, плача,
 
Слез не в силах удержать,
 
Укорял меня, что прячу
 
Где-то я луну опять.
 
Стало жаль его немного,
 
Но он свистнул у стены.
 
И пресек мою дорогу
 
Черный Город Сатаны.
 
 
 
И на месте, спотыкаясь,
 
Я бежал, бежал года,
 
Занавеска, раздуваясь,
 
Не пускала никуда.
 
Рев возник и рос до стона
 
Погибающих миров —
 
И упал, почти до звона
 
Телеграфных проводов.
 
 
 
Лишь одна звезда светила
 
В напряженной тишине
 
И, хихикая, язвила
 
И подмигивала мне.
 
Звезды с высоты надменной
 
Ждали, кто бы мне помог.
 
От презренья всей вселенной
 
Я ничем спастись не мог.
 
 
 
Но живительным дыханьем
 
День вошел и засиял,
 
Понял я — конец страданьям,
 
И я к Господу воззвал.
 
Но, забыв, о чем молиться,
 
Я заплакал, как дитя,
 
И смежил мне сном ресницы
 
Ветер утренний, шутя.
 
 
ДУРАК
 
 
Жил-был дурак. Он молился всерьез
 
(Впрочем, как Вы и Я)
 
Тряпкам, костям и пучку волос —
 
Все это пустою бабой звалось,
 
Но дурак ее звал Королевой Роз
 
(Впрочем, как Вы и Я).
 
 
 
О, года, что ушли в никуда, что ушли,
 
Головы и рук наших труд —
 
Все съела она, не хотевшая знать
 
(А теперь-то мы знаем — не умевшая знать),
 
Ни черта не понявшая тут.
 
 
 
Что дурак растранжирил, всего и не счесть
 
(Впрочем, как Вы и Я) —
 
Будущность, веру, деньги и честь.
 
Но леди вдвое могла бы съесть,
 
А дурак — на то он дурак и есть
 
(Впрочем, как Вы и Я).
 
 
 
О, труды, что ушли, их плоды, что ушли,
 
И мечты, что вновь не придут,—
 
Все съела она, не хотевшая знать
 
(А теперь-то мы знаем — не умевшая знать),
 
Ни черта не понявшая тут.
 
 
 
Когда леди ему отставку дала
 
(Впрочем, как Вам и Мне),
 
Видит бог! Она сделала все, что могла!
 
Но дурак не приставил к виску ствола.
 
Он жив. Хотя жизнь ему не мила.
 
(Впрочем, как Вам и Мне.)
 
 
 
В этот раз не стыд его спас, не стыд,
 
Не упреки, которые жгут,—
 
Он просто узнал, что не знает она,
 
Что не знала она и что знать она
 
Ни черта не могла тут.
 
 
БАЛЛАДА О ЦАРСКОЙ ШУТКЕ
 
 
Когда в пустыне весна цветет,
 
Караваны идут сквозь Хайберский проход.
 
Верблюды худы, но корзины тучны,
 
Вьюки переполнены, пусты мошны,
 
Засыпаны снегом, долгие дни
 
Спускаются с Севера в город они.
 
 
 
Была бирюзовой и хрупкой тьма,
 
Караван отдыхал у подножья холма.
 
Над кухней стоял синеватый дымок,
 
И о гвозди палатки стучал молоток,
 
И косматые кони кое-где
 
Тянули веревки свои к еде,
 
И верблюды, глухой издавая звук,
 
Растянулись на четверть мили на Юг,
 
И персидские кошки сквозь сизый мрак
 
Фыркали злобно с тюков на собак,
 
Торопили обед то там, то тут,
 
И мерцали огни у форта Джемруд.
 
И несся на крыльях ночных ветров
 
Запах верблюдов, курений, ковров,
 
Дым, голоса и звук копыт,
 
Говоря, что Хайберский торг не спит.
 
Громко кипел мясной котел.
 
Отточили ножи — и я пришел
 
К погонщику хмулов Магбуб-Али,
 
Который уздечки чинил вдали
 
И полон был сплетен со всей земли.
 
Добрый Магбуб-Али говорит:
 
«Лучше беседа, когда ты сыт».
 
Опустили мы руки, как мудрецы,
 
В коричневый соус из жирной овцы,
 
И тот, кто не ел из того котла,
 
Не умеет добра отличить от зла.
 
 
 
Мы сняли с бород бараний жир,
 
Легли на ковры, и наполнил нас мир,
 
На Север скользил разговор и на Юг,
 
И дым ему вслед посылал чубук.
 
 
 
Великие вещи, все, как одна:
 
Женщины, Лошади, Власть и Война.
 
О войне мы сказали немало слов,
 
Я слышал вести с русских постов:
 
Наточенный меч, а речи что мед,
 
Часовой в шинели средь тихих болот.
 
И Магбуб-Али глаза опустил,
 
Как тот, кто намерен басни плести,
 
И молвил: «О русских что скажешь, друг?
 
Когда ночь идет, все серо вокруг.
 
Но мы ждем, чтобы сумрак ночи исчез
 
В утреннем зареве алых небес.
 
Прилично ли, мудро ли, так повторю,
 
О врагах Царя говорить Царю?
 
Мы знаем, что скрыли Небо и Ад,
 
Но в душу Царя не проникнет взгляд.
 
Незваного друга проклял бог,
 
Вали Дад подтвердить бы это мог».
 
 
 
Был отец его щедр на слова и дела,
 
Кудахчущей курицей мать была,
 
И младенец рос среди стариков
 
И наследовал горе несчетных слов
 
И с ним безумье, — и вот дерзнул
 
Ждать, что его почтит Кабул.
 
Побывал далеко честолюбец тот,
 
На границе, где серых шинелей взвод.
 
 
 
Я тоже там был, но я счастлив,
 
Ничего не видал, молчал — и жив.
 
Как дыханье, ловил он молвы полет,
 
Что «этот знает», что «молвил тот»,
 
Басни, что мчались из уст к устам,
 
О серых шинелях, идущих к нам,
 
Я слышал тоже, но эта молва
 
Исчезает весной, как сухая трава.
 
 
 
Богом забыт, нетерпеньем объят,
 
Обратно в столицу скакал Вали Дад,
 
В полный Дурбар, где был весь двор,
 
И с Вождем Войны Царь вел разговор.
 
Густую толпу растолкал он плечом
 
И, о чем слыхал, рассказал о том.
 
Красный Вождь улыбнулся — ни дать ни взять
 
Так на лепет сына смеется мать,
 
Но тот, кто б смеялся, смеялся зря
 
Перед темным, как смерть, лицом Царя.
 
Нехорошо, придя в Дурбар,
 
Голосить о войне, как будто пожар.
 
К цветущей айве на старый вал
 
Его он отвел и там сказал:
 
«Будут хвалить тебя вновь и вновь,
 
Доколе за сталью следует кровь.
 
Русский идет с войной впереди.
 
Ты осторожен. Так ты и жди!
 
Смотри, чтоб на дереве ты не заснул,
 
Будет недолгим твой караул.
 
Русский идет, говоришь ты, на нас.
 
Будет, наверно, он здесь через час.
 
Жди, карауль! А завидишь гостей,
 
Громче зови моих людей».
 
 
 
Прилично ли, мудро ли, так повторю,
 
О его врагах говорить Царю?
 
Стража, чтоб он не сбежал, стерегла,
 
Двадцать штыков — вокруг ствола.
 
И сыпался цвет, как снежинки, бел,
 
Когда, содрогаясь, он вниз глядел.
 
И волею бога — велик он один! —
 
Семь дней над судьбою он был господин.
 
Потом обезумел; со слов людей,
 
Он прыгал медведем среди ветвей,
 
И ленивцем потом, и сорвался вниз,
 
И, стеная, летучей мышью повис.
 
Развязалась веревка вокруг руки,
 
Он упал, и поймали его штыки.
 
Прилично ли, мудро ли, так повторю,
 
О врагах Царя говорить Царю?
 
Мы знаем, что скрыли Небо и Ад,
 
Но в душу Царя не проникнет взгляд.
 
Кто слышал о серых шинелях, друг?
 
Когда ночь идет, все серо вокруг.
 
Великие вещи, две, как одна:
 
Во-первых — Любовь, во-вторых — Война,
 
Но конец Войны затерялся в крови —
 
Мое сердце, давай говорить о Любви!