Рассказы. Стихотворения

— А сошел он в Вустере, чтоб поглядеть на миссис Батерст? — спросил я.
— Это неизвестно. Он явился в Блумфонтейн, велел погрузить боеприпасы на товарные платформы, а потом исчез. Скрылся — дезертировал, если вам угодно, а ведь ему оставалось всего полтора года до пенсии, и, если он правду сказал про свою жену, выходит, он был тогда свободным человеком. Как, по-вашему, это понимать?
— Бедняга! — сказал Хупер. — Видеть ее вот так каждый вечер! Не знаю уж, что он чувствовал.
— Я ломал себе голову над этим много долгих ночей.
— Но я готов поклясться, что миссис Б. тут не в чем попрекнуть, — сказал сержант с твердостью.
— Нет. В чем бы ни заключалось злодейство или обман, это его рук дело, я уверен. Мне пришлось видеть его лицо пять вечеров кряду. И я не имею особой охоты бродить по Кейптауну в такие вот дни, когда дует юго-восточный ветер. Я, можно сказать, слышу, как хрупают эти самые зубы.
— А, зубы, — сказал Хупер и снова сунул руку в жилетный карман. — Вечно эти вставные зубы. Про них можно прочитать в любом отчете, когда судят убийцу.
— Как вы полагаете, капитан что-нибудь знал — или сам сделал? — спросил я.
— Никаких поисков в этом направлении я не предпринимал, — ответил Пайкрофт невозмутимо.
Все мы задумались и барабанили пальцами по пустым бутылкам, а участники пикника, загорелые, потные, запорошенные песком, прошли мимо вагона, распевая песенку «Жимолость и пчела».
— Вон та девушка в шляпке недурна собой, — заметил Пайкрофт.
— И его приметы не были опубликованы? — сказал Причард.
— Перед приходом этих джентльменов, — обратился ко мне Хупер, — я спросил у вас, знаете ли вы Уанки, по дороге к Замбези, за Булавайо.
— Неужто он подался туда, чтоб добраться до того озера, как бишь оно называется? — спросил Причард.
Хупер покачал головой и продолжал:
— Там, понимаете ли, очень своеобразная железнодорожная линия. Она пролегает через дремучий тиковый лес — верней, там растет что-то вроде красного дерева — семьдесят две мили без единого поворота. И случается, на перегоне в сорок миль поезд двадцать три раза с рельсов сходит. Я побывал там месяц назад, заменял больного инспектора. Он меня попросил отыскать в лесу двоих бродяг.
— Двоих? — сказал Пайкрофт. — Не завидую я второму, если только…
— После войны в тех краях много бродяг развелось. Инспектор сказал, что этих я найду возле М’Бвиндской ветки, где они дожидаются случая уехать на север. Он, понимаете ли, оставил им немного еды и хинина. Я выехал на поезде с ремонтной бригадой. Решил их отыскать. Увидел я их далеко впереди, они дожидались у леса. Один стоял возле тупика в начале боковой ветки, а другой, понимаете ли, сидел на корточках и глядел на него снизу.
— Помогли вы им чем-нибудь? — спросил Причард.
— Помочь я уже не мог ничем, разве только их похоронить. Там, понимаете ли, гроза прошла, и оба они были мертвые и черные, как уголь. От них, понимаете ли, ничего не осталось — только уголь. Когда мы попробовали сдвинуть их с места, они развалились на куски. У того, который стоял, были вставные зубы. Я сразу заметил, как эти зубы блестели в черноте. Он тоже развалился, как и его спутник, что сидел на корточках, обоих ливень насквозь промочил. После того как оба сгорели, превратились в уголь. И еще — потому я и спрашивал про приметы — у мертвеца со вставными зубами была татуировка на груди и у плеч — корона и якорь, обвитый цепью, а поверху буквы М. В.
— Это я видел, — поспешно подтвердил Пайкрофт. — Все точно.
— Но ведь от него один уголь остался? — спросил Причард, содрогаясь.
— Знаете, как на сожженном письме проступают белые строчки? Ну вот и там, понимаете ли, было что-то в этом роде. Мы похоронили останки, и я взял себе… Но он был вашим другом, джентльмены.
Мистер Хупер убрал руку из кармана — не вынув ничего.
Причард на миг закрыл лицо ладонями, словно испуганный ребенок.
— Как сейчас вижу ее в Хаураки! — пробормотал он, — И те бантики на моих бутылках. «Ада», — говорит она племяннице… О боже!..
 
 
— Пышно жимолость цветет, летний вечер настает,
 
Воздух тих и недвижим,
 
Вся природа отдыхает, дивно сад благоухает,
 
И сидит красотка с возлюбленным своим, —
 
 
пели участники пикника, ожидая поезда на станции Гленгарифф.
— Не знаю, право, что вы об этом думаете, — сказал Пайкрофт, — но я видел его лицо целых пять вечеров кряду, а потому намерен допить остатки пива и возблагодарить бога за то, что этот человек умер!
  
СТИХОТВОРЕНИЯ
 
  
I
 
ГОМЕР ВСЕ НА СВЕТЕ ЛЕГЕНДЫ ЗНАЛ…
 
 
Гомер все на свете легенды знал,
 
И все подходящее из старья
 
Он, не церемонясь, перенимал,
 
Но с блеском, — и гак же делаю я.
 
 
 
А девки с базара да люд простой
 
И все знатоки из морской братвы
 
Смекали: новинки-то с бородой,—
 
Но слушали тихо — так же, как вы.
 
 
 
Гомер был уверен: не попрекнут
 
За это при встрече возле корчмы,
 
А разве что дружески подмигнут,
 
И он подмигнет — ну так же, как мы.
 
 
ОБЩИЙ ИТОГ
 
 
Далеко ушли едва ли
 
Мы от тех, что попирали
 
Пяткой ледниковые холмы.
 
Тот, кто лучший лук носил,—
 
Всех других поработил,
 
Точно так же, как сегодня мы.
 
Тот, кто первый в их роду
 
Мамонта убил на льду,
 
Стал хозяином звериных троп.
 
Он украл чужой челнок,
 
Он сожрал чужой чеснок,
 
Умер — и зацапал лучший гроб.
 
А когда какой-то гость
 
Изукрасил резьбой кость —
 
Эту кость у гостя выкрал он,
 
Отдал вице-королю,
 
И король сказал: «Хвалю!»
 
Был уже тогда такой закон.
 
Как у нас — все шито-крыто,
 
Жулики и фавориты
 
Ели из казенного корыта.
 
И секрет, что был закрыт
 
У подножья пирамид,
 
Только в том и состоит,
 
Что подрядчик, хотя он
 
Уважал весьма закон,
 
Облегчил Хеопса на мильон.
 
А Иосиф тоже был
 
Жуликом по мере сил.
 
Зря, что ль, провиантом ведал он?
 
Так что все, что я спою
 
Вам про Индию мою,
 
Тыщу лет не удивляет никого —
 
Так уж сделан человек.
 
Ныне, присно и вовек
 
Царствует над миром воровство.
 
 
* * *
 
 
Серые глаза — рассвет,
 
Пароходная сирена,
 
Дождь, разлука, серый след
 
За винтом бегущей пены.
 
 
 
Черные глаза — жара,
 
В море сонных звезд скольженье
 
И у борта до утра
 
Поцелуев отраженье.
 
 
 
Синие глаза — луна,
 
Вальса белое молчанье,
 
Ежедневная стена
 
Неизбежного прощанья.
 
 
 
Карие глаза — песок,
 
Осень, волчья степь, охота,
 
Скачка, вся на волосок
 
От паденья и полета.
 
 
 
Нет, я не судья для них,
 
Просто без суждений вздорных
 
Я четырежды должник
 
Синих, серых, карих, черных.
 
 
 
Как четыре стороны
 
Одного того же света,
 
Я люблю — в том нет вины —
 
Все четыре этих цвета.