Избранные стихи из всех книг

 Вора Клепэма накажет Мартабан.
 Вот вам мудрость навсегда — я узнал ее, когда
 Лось ревел там, где Париж ревет теперь:
 «Девяносто шесть дорог есть, чтоб песнь сложить ты мог,
 И любая правильна, поверь!»
 Легенды о зле*[50] 
 
1.
 Это рассказ невеселый,
 Сумеречный рассказ.
 Под него обезьяны гуляют,
 За хвосты соседок держась:
 «В лесах наши предки жили,
 Но были глупы они
 И вышли в поля научить крестьян,
 Чтоб играли целые дни.
 Наши предки просо топтали,
 Валялись в ячменных полях,
 Цеплялись хвостами за ветви,
 Плясали в сельских дворах.
 Но страшные эти крестьяне
 Вернулись домой, как на грех,
 Переловили предков
 И работать заставили всех
 На полях — серпом и мотыгой
 От рассвета до темноты!
 Засадили их в тюрьмы из глины
 И отрезали всем хвосты.
 Вот и видим мы наших предков
 Сгорбленных и седых,
 Копающихся в навозе
 На дурацких полях просяных,
 Идущих за гадким плугом,
 Возящихся с грязным ярмом,
 Спящих в глиняных тюрьмах
 И жгущих пищу огнем.
 Мы с ними общаться боимся,
 А вдруг да в недобрый час
 Крестьяне придут к нам в джунгли,
 Чтоб заставить работать и нас!
 Это рассказ невеселый,
 Сумеречный рассказ.
 Под него обезьяны гуляют,
 За хвосты соседок держась.
2.
 Ливень лил, был шторм суровый, но ковчег стоял готовый.
 Ной спешил загнать всех тварей — не накрыла бы гроза!
 В трюм кидал их как попало, вся семья зверей хватала
 Прямо за уши, за шкирки, за рога, хвосты и за…
 Только ослик отчего-то пробурчал, что неохота,
 Ну а Ной во славу божью обругал его: «Осел,
 Черт отцов твоих создатель, твой, скотина, воспитатель!
 Черт с тобой, осел упрямый!» И тогда осел вошел.
 Ветер был отменно слабый — парус шевельнул хотя бы!
 А в каютах душных дамы от жары лишались сил,
 И не счесть скотов угрюмых, падавших в набитых трюмах…
 Ной сказал: «Пожалуй, кто-то здесь билета не купил!»
 Разыгралась суматоха, видит Ной, что дело плохо:
 То слоны трубят, то волки воют, то жираф упал…
 В темном трюме вдруг у борта старый Ной заметил черта,
 Черт, поставив в угол вилы, за хвосты зверье тягал!
 «Что же должен я, простите, думать о таком визите?»
 Ной спросил. И черт ответил, тон спокойный сохраня, —
 «Можете меня прогнать, но… Я не стану возражать, но…
 Вы же сами пригласили вместе с осликом меня!»
Перевел В. Бетаки
 Томлинсон[51] 
 
 В собственном доме на Беркли-сквер
[52]
 отдал концы Томлинсон,
 Явился дух и мертвеца сгреб за волосы он.
 Ухватил покрепче, во весь кулак, чтоб сподручней было нести,
 Через дальний брод, где поток ревет на бурном Млечном пути.
 Но вот и Млечный путь отгудел — все глуше, дальше, слабей…
 Вот и Петр Святой стоит у ворот со связкою ключей.
 «А ну-ка на ноги встань, Томлинсон, будь откровенен со мной:
 Что доброе сделал ты для людей в юдоли твоей земной?
 Что доброе сделал ты для людей, чем ты прославил свой дом?»
 И стала голая душа белее, чем кость под дождем.
 «Был друг у меня, — сказал Томлинсон, — наставник и духовник,
 Он все ответил бы за меня, когда бы сюда проник…»
 «Ну, то что друга ты возлюбил — отличнейший пример,
 Но мы с тобой у Райских врат, а это — не Беркли-сквер!
 И пусть бы с постелей подняли мы всех знакомых твоих —
 Но каждый в забеге — сам за себя, никто не бежит за двоих!»
 И оглянулся Томлинсон: ах, не видать никого,
 Только колючие звезды смеются над голой душой его…
 Был ветер, веющий меж миров, как нож ледяной впотьмах,
 И стал рассказывать Томлинсон о добрых своих делах:
 «Об этом читал я, а это мне рассказывали не раз,
 А это я думал, что кто-то узнал, будто некий московский князь…»
 Добрые души, как голубки, порхали над светлой тропой,
 А Петр забрякал связкой ключей, от ярости сам не свой:
 «Ты читал, ты слыхал, ты узнал, молвил он, — речь твоя полна суеты,
 Но во имя тела, что было твоим, скажи мне, что сделал ты?