Собрание стихотворений в 3томах. Том 1

Часть 7 из 94 Информация о книге
 Ленинград,
 апрель, 1962
 
  * Ты называешь солнце *
  ..Валентину Горшкову
 
  Ты называешь солнце
                                  блюдом…
 Оригинально. Только зря:
 с любою круглою посудой
 Светило
             сравнивать нельзя!
 А если можно,
                      значит можно
 и мне,
          для свежести стишка —
 твой череп,
                 сделанный несложно,
 назвать…
               подобием горшка!
 
 
 Ленинград,
 1960
 
  ВЕТРЫ ПОЭЗИИ
 * * *
  Поэт перед смертью
                               сквозь тайные слезы
 жалеет совсем не о том,
 что скоро завянут надгробные розы,
 и люди забудут о нём,
 что память о нём —
                            по желанью живущих
 не выльется в мрамор и медь…
 Но горько поэту,
                         что в мире цветущем
 ему
     после смерти
                          не петь…
 
 
 Ленинградская обл.,
 пос. Приютино, 1957
 
  СКАЗКА — СКАЗОЧКА
   Влетел ко мне какой-то бес.
 Он был не в духе или пьян,
 и в драку сразу же полез:
 повёл себя, как хулиган!
 
  И я спросил: — А кто ты есть?
 Я не люблю таких гостей.
 Ты лучше с лапами не лезь:
 не соберёшь потом костей!
 
  Но бес от злости стал глупей,
 и стал бутылки бить в углу.
 Я говорю ему: — Не бей!
 Не бей бутылки на полу!
 
  Он вдруг схватил мою гармонь.
 Я вижу всё. Я весь горю!
 Я говорю ему: — Не тронь!
 Не тронь гармошку! — говорю…
 
  Хотел я, было, напрямик
 на шпагах драку предложить,
 но он взлетел на полку книг:
 ему ещё хотелось жить!
 
  Уткнулся бес в какой-то бред
 и вдруг завыл: — О, Божья мать!
 Я вижу лишь лицо газет,
 а лиц поэтов не видать…
 
  И начал книги из дверей
 швырять в сугробы декабрю…
 Он обнаглел, он озверел!
 Я… ничего не говорю.
 
 
 Ленинград,
 1960
 
  ПОЭТ
  ..Глебу Горбовскому
 
  Трущобный двор.
                          Фигура на углу.
 Мерещится, что это Достоевский.
 И ходит холод ветреный и резкий.
 И стены погружаются во мглу.
 Гранитным громом
                            грянуло с небес!
 Весь небосвод в сверкании и в блеске!
 И видел я, как вздрогнул Достоевский,
 как тяжело ссутулился, исчез.
 Не может быть,
                       что это был не он!
 Как без него представить эти тени,
 и странный свет,
                         и грязные ступени,
 и гром, и стены с четырёх сторон?!
 
  Я продолжаю верить в этот бред,
 когда в своё притонное жилище
 по коридору,
                   в страшной темнотище,
 отдав поклон,
                     ведёт меня поэт…
 Он, как матрос, которого томит
 глухая жизнь в задворках и в угаре.
 — Какие времена на свете, Гарри!..
 — О! Времена неласковые, Смит…
 
  В моей судьбе творились чудеса!
 Но я клянусь
                   любою клятвой мира,
 что и твоя освистанная лира
 ещё свои поднимет паруса!
 
  Ещё мужчины будущих времён,
 (да будет воля их неустрашима!) —
 разгонят мрак бездарного режима
 для всех живых и подлинных имён!
 
  …Ура, опять ребята ворвались!
 Они ещё не сеют и не пашут.
 Они кричат,
 они руками машут!..
 Они как будто только родились!
 Они — сыны запутанных дорог…
 И вот,
         стихи, написанные матом,
 ласкают слух отчаянным ребятам,
 хотя, конечно, всё это — порок!..
 
  Поэт, как волк, напьётся натощак,
 и неподвижно,
                      словно на портрете,
 всё тяжелей сидит на табурете.
 И все молчат, не двигаясь никак…
 Он говорит,
                 что мы — одних кровей,
 и на меня указывает пальцем!
 А мне неловко выглядеть страдальцем,
 и я смеюсь,
                  чтоб выглядеть живей!
 
  Но всё равно опутан я всерьёз
 какой-то общей нервною системой:
 случайный крик, раздавшись над богемой
 доводит всех
                    до крика и до слез!
 И всё торчит:
 в дверях торчит сосед!
 Торчат за ним
                      разбуженные тётки!
 Торчат слова!
 Торчит бутылка водки!
 Торчит в окне таинственный рассвет.
 
  Опять стекло оконное в дожде.
 Опять удушьем тянет и ознобом…
 …Когда толпа
                     потянется за гробом,
 ведь кто-то скажет: "Он сгорел… в труде.'
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница