Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней

2.2.4. Постоянное стремление Хлебникова вмещать данное в иное, вело его к представлению о том, что мир интегрирован в книге. Хлебниковская парадигма мотивов мир-книга была исчерпывающим образом описана в статье А. А. Хансен-Лёве [463], откуда мы заимствуем приводимые ниже примеры.
По Хлебникову, природные элементы располагаются на страницах мировой книги:
 
 
Эту единую книгу
 
Скоро ты, скоро прочтешь!
 
В этих страницах прыгает кит
 
И орел, огибая страницу угла,
 
Садится на волны морские, груди морей,
 
Чтоб отдохнуть на постели орлана, —
 
 
(II, 3,69)
 
а наше восприятие реалий подобно чтению сообщений:
 
 
И я забыл прочесть письмо зари;
 
 
(I, 2, 238)
 
 
 
А ветер — доставит записку.
 
На поиск! На поиск!
 
Пропавшего солнца;
 
 
(I, 1, 285)
 
 
 
Толстый священник сидел впереди,
 
Глаза золотые навыкате,
 
И книгу погоды читал.
 
 
(II, 3, 141)
 
Мир развертывается во времени, записываясь в книгу; космос размещается на книжной полке:
 
 
Как грустен этот мир.
 
Время бежит — перо писарей <…>
 
Ах, если б снять с небесной полки
 
Созвездий книгу,
 
Где все уж сочтено.
 
 
(II, 3, 263)
 
Мир-в-книге — сам себе автор, писатель и его творение в одно и то же время:
 
 
Почерком сосен
 
Была написана книга песка,
 
Книга морского певца.
 
 
(II, 3, 357–358)
 
 
 
У рыбы есть тоже Байрон или Гете
 
И скучные споры о Магомете!
 
 
(III, 5, 46).
 
 
 
О Достоевский — мо бегущей тучи!
 
О Пушкиноты млеющего полдня!
 
Ночь смотрится, как Тютчев,
 
Замерное безмерным полня.
 
 
(I, 2, 89)
 
Последнее четверостишие представляет для нас особенный интерес, поскольку в нем Хлебников четче, чем где-либо еще, сформулировал свою общую логико-смысловую программу: потустороннее («замерное») бесконечно («безмерно»), не оставляя никакого места посюстороннему.
2.3.1. Последовательность «из жизни — смерть» развертывается Северяниным с тем, чтобы так или иначе опустошить импликат, ее конечный пункт:
 
 
Меня положат в гроб фарфоровый,
 
На ткань снежинок Яблоновых,
 
И похоронят (…как Суворова…)
 
Меня, новейшего из новых <…>
 
Всем будет весело и солнечно,
 
Осветит лица милосердье…
 
И светозарно, ореолочно
 
Согреет всех мое бессмертье! [464]
 
 
В другом стихотворении («И рыжик, и ландыш, и слива») Северянин распространяет мысль об аннулируемости смерти на все сущее:
 
 
Все в мире приходит к гробам <…>
 
 
 
Мы все, будет время, погибнем <…>
 
 
 
Но помни: Бессмертное — живо!
 
Стремись к величавой мечте! [465]
 
 
2.3.2. В разительном контрасте с Северяниным Пастернак интерпретирует смену жизни смертью так, что рисует конец лирического субъекта уже наступившим, уже испытанным до прихода действительного конца. Авторефлексируя, лирический субъект Пастернака покидает сферу жизни:
 
 
Я в мысль глухую о себе
 
Ложусь, как в гипсовую маску.
 
 
(2, 189)
 
Порождение текста означает гибель его автора:
 
 
О, знал бы я, что так бывает,
 
Когда пускался на дебют,
 
Что строчки с кровью — убивают,
 
Нахлынут горлом и убьют!
 
 
(1,366)
 
Стихотворный текст описывает агонию лирического «я» (ср. цитировавшееся выше стихотворение «В больнице»), представляет собой прощание поэта с жизнью («Август») или призывание им скорейшей гибели:
 
 
Рослый стрелок, осторожный охотник,
 
Призрак с ружьем на разливе души! <…>
 
 
 
Целься, все кончено! Бей меня влет.
 
 
(1, 212)
 
Нужно, однако, учитывать, что мотив жизни берется Пастернаком и вне связи со смертью (например, в сборнике «Сестра моя — жизнь») и в этом своем качестве требует специального разбора, который мы здесь не будем производить.
2.3.3. Психо-логика, свойственная Маяковскому, понуждала его видеть в смерти одно из интегративных слагаемых жизни. Смерть неотменяема (в этом Маяковский расходится с Северяниным), но вместе с тем она не ведет к тому, что мертвое выкидывается из жизненного хозяйства. Мертвый поэт подобен в последних стихах Маяковского («Во весь голос») «римскому водопроводу», уцелевшему до «наших дней». В поэме «Человек» самоубийца может вернуться в мир живых, стать его частью. К тому же и мир мертвых, куда поначалу попадает покончивший с собой лирический субъект, ничем не отличается от среды, где обитают живые:
 
 
Здесь,
 
на небесной тверди
 
слушать музыку Верди?
 
 
(259)
 
Жизнь завершаема, но это — не полный ее конец. В стихотворении «Чудовищные похороны» Смех, как это ни парадоксально, еще участвует в самопогребении:
 
 
Смотрите: в лысине — тот —
 
это большой, носатый
 
плачет армянский анекдот.
 
 
 
Еще не забылось, как выкривил рот он,
 
а за ним ободранная, куцая,
 
визжа, бежала острота.
 
Куда — если умер 
&lt;Смех. — И.С.&gt;
 — уткнуться ей?
 
 
(98) [466]
 
2.3.4. Как мы уже могли наблюдать на примере сценки Хлебникова «Мирсконца», жизнь у него выводится из смерти (детство героя здесь следует за старостью) [467]. Функция поэта, с хлебниковской точки зрения, — вкладывать живое в того, кто уже умер: