Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней

утилитарный ум, чье место занимает такое мышление, которое может быть сравнено лишь с воображаемым числом √-1:
 
 
Мой отвлеченный строгий рассудок
 
Есть корень квадратный из Нет единицы.
 
 
(III, 5, 93) [455]
 
Тогда как у Маяковского мир рвется наружу из поэта, у Хлебникова универсум проникает в микрокосм лирического субъекта извне, служит внешним украшением тела поэта:
 
 
Кто череп, рожденный отцом,
 
Буравчиком спокойно пробуравил,
 
И в скважину надменно вставил
 
Росистую ветку Млечного Пути,
 
Чтоб щеголем в гости идти.
 
В чьем черепе, точно стакане,
 
Была росистая ветка черных небес,
 
И звезды несут вдохновенные дани
 
Ему, проницавшему полночи лес.
 
 
 
Я, носящий весь земной шар
 
На мизинце правой руки,
 
— Мой перстень неслыханных чар…
 
 
(I, 2, 256) [456]
 
Показывая в поэме «Журавль» бунт вещей, Хлебников разрабатывал тему, которой предстояло сделаться общефутуристической (см. D1.I.2.1.3). Своеобразие хлебниковского подхода к этой тематике станет, однако, очевидным, если обратить внимание на то, что в «Журавле» восстание объектов было ассоциировано с убийством поэта, изображенным в балладе Шиллера «Die Kraniche des Ibikus» (похоже, что «Журавль» отсылает нас не прямо к тексту Шиллера, но к переводу Жуковского — ср. однокоренные глаголы в стихах Хлебникова и Жуковского: «Und munter fördert er die Schritte Und sieht sich in des Waldes Mitte» [457] → «И с твердой верою в Зевеса Он в глубину вступает леса» [458] → «Беды обступали тебя снова темным лесом»):
 
 
О человек! Какой коварный дух
 
Тебе шептал, убийца и советчик сразу:
 
Дух жизни в вещи влей!
 
Ты расплескал безумно разум,
 
И вот ты снова данник журавлей.
 
Беды обступали тебя снова темным лесом,
 
Когда журавль подражал в занятиях повесам.
 
Дома в стиле ренессанс и рококо —
 
Только ягель, покрывший болото.
 
Он пляшет в небе высоко,
 
В пляске пьяного сколота. [459]
 
 
(I, 1, 81)
 
В трагедии «Владимир Маяковский» бунт вещей завершается тем, что «поэта объявляют князем» (мир переходит во владение лирического субъекта). Между тем в хлебниковской поэме взбунтовавшиеся объекты несут смерть человеку (явно) и в нем — поэту (имплицитно). Находя свое, т. е. поэтическое, «я» в «не-я», Хлебников рассматривал гибнущего человека как умирающего поэта.
2.2.1. Конъюнкция мир & книга имеет у Северянина, для которого релевантным было только данное, в том числе и данное разного рода объединительных операций, форму отрицательного параллелизма. Второй член этой конъюнкции (= знаковый универсум) упоминается в поэзии Северянина в качестве незначимого. Чтобы понять мир, нужно избавиться от знания книг:
 
 
Не мне в бездушных книгах черпать
 
Для вдохновения ключи <…>
 
Я непосредственно сумею
 
Познать неясное земле… [460]
 
 
Впрочем, отрицание отрицательного параллелизма переворачивает у Северянина обсуждаемое сопоставление и делает его позитивным (неверно, что мир есть книга, → верно, однако, что книга есть мир); вот как развертывается эта негация негации в стихотворении «Стихи И. Эренбурга»:
 
 
Мне автор книгу из Парижа
 
Прислал в обложке crêpe de chine.
 
 
 
Она была, должно быть, третьим
 
Его трудом, но в ней, увы,
 
Не удалось того мне встретить,
 
Что важно в небе, — синевы <…>
 
 
 
Мне скажут; «Небеса — не книга».
 
Пусть так, но книга — небеса!.. [461]
 
 
2.2.2. Сообщая значимость лишь иному, зачеркивая данное, Пастернак проводил мысль о том, что для книги нет мира, что она сосредоточена на самой себе:
 
Книга — как глухарь на току. Она никого и ничего не слышит, оглушенная собой, себя заслушавшаяся. [462]
 
Если социофизическая реальность и сравнима со знаковым универсумом, тогда с таким, в котором она исчезает как реальность, — с несуществующей книгой:
 
 
Громом дрожек, с аркады вокзала.
 
На краю заповедных рощ,
 
Ты развернут, роман небывалый.
 
Сочиненный осенью, в дождь;
 
 
(1, 220)
 
с запрещенным, изгоняемым из обращения текстом:
 
 
А сверху на простор
 
Просился гор апокриф;
 
 
(2,16)
 
с сочинением, прочитанным до конца и к тому же возвещающим конец того, кто его читает:
 
 
Но книга жизни подошла к странице,
 
Которая дороже всех святынь.
 
Сейчас должно написанное сбыться,
 
Пускай же сбудется оно. Аминь.
 
 
(2,86)
 
Объединимость мира с книгой преподносится Пастернаком как чудо, аномалия, отклонение от естественного порядка вещей:
 
 
Я видел, чем Тифлис
 
Удержан по откосам <…>
 
 
 
Он был во весь отвес,
 
Как книга с фронтисписом,
 
На языке чудес
 
Кистями слив исписан.
 
 
(2,15)
 
2.2.3. В поэзии Маяковского, где иное врастает в данное, книга составляет часть мира, жизненного обихода. Книга мира — это вывеска:
 
 
Читайте железные книги!
 
 
(41)
 
Текст, порабощенный социофизической средой, имеет лишь практическую функцию, утилитарен:
 
 
А себя, как я, вывернуть не можете,
 
чтобы были одни сплошные губы!
 
Приходите учиться <…>
 
Которая губы спокойно перелистывает,
 
как кухарка страницы поваренной книги.
 
 
(175)