Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней

 
 
День светит; вдруг не видно зги,
 
Вдруг ветер налетел размахом,
 
Степь поднялася мокрым прахом
 
И завивается в круги.
 
 
 
Снег сверху бьет, снег веет снизу,
 
Нет воздуха, небес, земли;
 
На землю облака сошли,
 
На день насунув ночи ризу.
 
 
 
Штурм сухопутный: тьма и страх!
 
Компас не в помощь, ни кормило:
 
Чутье заглохло и застыло
 
И в ямщике и в лошадях.
 
 
 
Тут выскочит проказник леший,
 
Ему раздолье в кутерьме:
 
То огонек блеснет во тьме,
 
То перейдет дорогу пеший,
 
 
 
Там колокольчик где-то бряк,
 
Тут добрый человек аукнет,
 
То кто-нибудь в ворота стукнет,
 
То слышен лай дворных собак.
 
 
 
Пойдешь вперед, поищешь сбоку,
 
Всё глушь, всё снег да мерзлый пар.
 
И божий мир стал снежный шар,
 
Где как ни шаришь, всё без проку.
 
 
 
Туг к лошадям косматый враг
 
Кувыркнется с поклоном в ноги,
 
И в полночь самую с дороги
 
Кибитка на бок — и в овраг.
 
 
 
Ночлег и тихий и с простором:
 
Тут тараканам не залезть,
 
И разве волк ночным дозором
 
Придет наведать — кто тут есть? [58]
 
 
*
 
 
Мчатся тучи, вьются тучи;
 
Невидимкою луна
 
Освещает снег летучий;
 
Мутно небо, ночь мутна.
 
Еду, еду в чистом поле;
 
Колокольчик дин-дин-дин…
 
Страшно, страшно поневоле
 
Средь неведомых равнин!
 
 
 
«Эй! пошел, ямщик!..» — «Нет мочи:
 
Коням, барин, тяжело;
 
Вьюга мне слипает очи,
 
Все дороги занесло;
 
Хоть убей, следа не видно;
 
Сбились мы. Что делать нам!
 
В поле бес нас водит, видно.
 
Да кружит по сторонам.
 
 
 
Посмотри: вон, вон играет,
 
Дует, плюет на меня;
 
Вон — теперь в овраг толкает
 
Одичалого коня;
 
Там верстою небывалой
 
Он торчал передо мной;
 
Там сверкнул он искрой малой
 
И пропал во тьме пустой».
 
 
 
Мчатся тучи, вьются тучи;
 
Невидимкою луна
 
Освещает снег летучий;
 
Мутно небо, ночь мутна.
 
Сил нам нет кружиться доле;
 
Колокольчик вдруг умолк;
 
Кони стали. «Что там в поле?» —
 
«Кто их знает? пень иль волк?»
 
 
 
Вьюга злится, вьюга плачет,
 
Кони чуткие храпят;
 
Вон уж он далече скачет,
 
Лишь глаза во мгле горят;
 
Кони снова понеслися;
 
Колокольчик дин-дин-дин…
 
Вижу; духи собралися
 
Средь белеющих равнин.
 
 
 
Бесконечны, безобразны,
 
В мутной месяца игре
 
Закружились бесы разны,
 
Словно листья в ноябре…
 
Сколько их! куда их гонят?
 
Что так жалобно поют?
 
Домового ли хоронят,
 
Ведьму ль замуж выдают?
 
 
 
Мчатся тучи, вьются тучи;
 
Невидимкою луна
 
Освещает снег летучий;
 
Мутно небо, ночь мутна.
 
Мчатся бесы рой за роем
 
В беспредельной вышине,
 
Визгом жалобным и воем
 
Надрывая сердце мне.
 
 
(III-1, 226–227)
 
Пушкин без особых отклонений воспроизводит общий смысл стихотворения Вяземского, состоящий в соединении мотивов снежного хаоса, застающего лирического героя вместе с ямщиком в пути; потери ориентации в пространстве («Компас не в помощь…» → «Сбились мы»); бесовских козней («Тут выскочит проказник леший» → «В поле бес нас водит…»). Наряду с этим Пушкин перефразирует источник и в его конкретности, переносит в свой текст те детали, из которых складывается картина метельного мира у Вяземского. В обоих текстах мы имеем дело с круговым движением («Степь поднялася мокрым прахом И завивается в круги» → «В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам»); с локализацией действия в степи/на равнине; с кратким и удаленным от места происшествия появлением света («…огонек блеснет во тьме» → «Там сверкнул он искрой малой И пропал…»); со звучащим колокольчиком («…колокольчик где-то бряк» → «Колокольчик дин-дин-дин…»; и в том и в другом случаях позицию глагола занимают звукоподражательные слова); с падением путников в овраг, вызванным дьявольским шутовством, бесовской забавой («Тут к лошадям косматый враг Кувыркнется с поклоном в ноги, И в полночь самую с дороги Кибитка на бок — и в овраг» → «Посмотри: вон, вон играет, Дует, плюет на меня; Вон — теперь в овраг толкает Одичалого коня»); с волком («И разве волк ночным дозором Придет проведать…» → «Кто их знает! пень иль волк?»); с чутьем лошадей (правда, у Вяземского оно представлено потерянным: «Чутье заглохло и застыло <…> в лошадях», а у Пушкина выступает как постоянный признак: «Кони чуткие храпят»). Нетрудно заметить, что Пушкин, перенимая у Вяземского целый ряд конкретных значений, регулярно отказывается воссоздавать их лексическую манифестацию, замещая ее синонимически (ср.: «степь» → «равнина», «огонек» → «искра», «бряк» → «дин-дин-дин», «косматый враг Кувыркнется» → «бес играет», «лошади» → «кони»).
3.2. Ориентируясь на «Метель» Вяземского, Пушкин в то же самое время добивается гораздо более последовательной по сравнению с источником семантической мотивации поэтического знака.
Так, например, Пушкин устанавливает соответствие между префиксами со значением лишения качества («бесконечны, безобразны», «беспредельной») и корневой морфемой «бес». Тем самым ключевое слово текста — «бесы» — оказывается согласованным с идеей стихотворения, рисующего действительность, чьи свойства более нельзя определить (ср.: «следа не видно», «пень иль волк?», «сколько их? куда их гонят?»).
Повторяемость элементов, ощутимая в претексте, усиливается Пушкиным за счет того, что он распространяет ее на все уровни своего стихотворения, в том числе на: рифменно-лексический (ср. омонимическую рифму «не видно/видно» (в модальном значении)), рифменно-композиционный (ср. обилие внутренних рифм: «дует/плюет», «торчал/пропал»), звукосочетательный (ср. парономазии: «водит, видно», «сбились <…> в поле бес», «колокольчик <…> умолк»), синтаксический (ср. симметричные конструкции, типа: «Домового ли хоронят, Ведьму ль замуж выдают?»). Пушкин, далее, направляет читательское внимание на разные использованные им формы повторяемости, то и дело обращаясь к наиболее очевидной из них — к редупликации: «тучи/тучи», «мутно/мутна», «еду, еду», «страшно, страшно», «вон, вон», «вьюга/вьюга». Практически всякий переход к новому отрезку текста оказывается так или иначе (фонетически, лексически, синтаксически) возвращением к уже сказанному, подобно тому как в изображаемом мире путники кружатся в пространстве, ставшем изотропным, и не отличают один предмет от другого. Этой же тематизацией выразительных средств текста объясняется его строение в целом: в четвертой (середина стихотворения) и в седьмой (последней) строфах Пушкин повторяет начальное четверостишие. «Бесы» дважды начинаются заново; текст не может быть завершен, его приходится инициировать еще и еще раз, потому что в реальности, которую он описывает, есть только исходные точки движения и нет (в духе кастрационного комплекса) конечных.