Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней

Aemulatio и reductio — одного происхождения: и в той, и в другой ситуациях интертекстуальность оказывается потенциально аксиологической [53], но в первом случае она старается утвердить ценность посттекста, тогда как во втором намерена отрицать ценность претекста [54].
Под формальным углом зрения aemulatio и reductio являют собой интертекстуальный феномен, который следовало бы определить как negatio imitationis [55]. Aemulatio — это подражание, которое добавляет к образцу или элементы, или связи между элементами, т. е. трансформирует источник экстенсионально/интенсионально. Соответственно этому: reductio также преобразует претекст как экстенсионально (сокращая набор отправных элементов), так и интенсионально (уменьшая число наличествовавших до того отношений).
1.2. Ниже речь пойдет о том, как Пушкин реагировал на поэзию его ближайшего творческого круга. При знакомстве с интертекстуальной кухней пушкинской плеяды выясняется, что Пушкин постоянно пытался тем или иным способом превзойти своих друзей, ведя тайную полемику с ними. Он стремился занять наиболее выгодную позицию по отношению к каждому из поэтов своего поколения; откликался на их стихи с тем, чтобы предложить свою — более совершенную — трактовку уже внедренной в литературу темы; хотел быть первым поэтом поколения, умаляя остальных, в ущерб соратникам. Позиция первого среди равных возникает не сама по себе, но походу внутрисистемной интертекстуальной борьбы, острой поэтической конкуренции между единомышленниками [56].
  
2. Пушкин и Дельвиг: «К Софии» / «Я помню чудное мгновенье…»
 
2.1. О том, что Пушкин отозвался на послание Дельвига «К Софии» (1823) в своем стихотворении (1825), адресованном А. П. Керн (бывшей, если говорить о жизненном плане этой интертекстуальности, связанной с Дельвигом), свидетельствует, прежде всего, предпоследняя строфа пушкинского стихотворения, в которой, как и в концовке текста у Дельвига, явление женщины соотнесено с пробуждением души поэта от сна («В душе проснулися волненья» → «Душе настало пробужденье»):
 
 
За ваше нежное участье
 
Больной певец благодарит;
 
Оно его животворит,
 
Он молвит боже, дай ей счастье
 
В сопутники грядущих дней!
 
Болезни мне, здоровье ей!
 
Пусть я по жизненной дороге
 
Пройду и в муках, и в тревоге;
 
Ее ж пускай ведут с собой
 
Довольство, радость и покой!
 
 
 
Вчера я был в дверях могилы;
 
Я таял в медленном огне;
 
Я видел: жизнь, поднявши крылы,
 
Прощальный взор бросала мне;
 
О жизни сладостного чувства
 
В недужном сердце не храня,
 
Терял невольно веру я
 
Врачей в печальные искусства:
 
Свой одр в мечтах я окружал
 
Судьбой отнятыми друзьями,
 
В последний раз им руки жал,
 
Молил последними словами
 
Мой бедный гроб не провожать,
 
Не орошать его слезами,
 
Но чаще с лучшими мечтами
 
Мечту о друге съединять…
 
И весть об вас, как весть спасенья,
 
Надежду в сердце пролила;
 
В душе проснулися волненья;
 
И в вашем образе пришла
 
Ко мне порою усыпленья
 
Игея с чашей исцеленья… [57]
 
 
*
 
 
Я помню чудное мгновенье:
 
Передо мной явилась ты,
 
Как мимолетное виденье,
 
Как гений чистой красоты.
 
 
 
В томленьях грусти безнадежной,
 
В тревогах шумной суеты,
 
Звучал мне долго голос нежный,
 
И снились милые черты.
 
 
 
Шли годы. Бурь порыв мятежный
 
Рассеял прежние мечты,
 
И я забыл твой голос нежный,
 
Твои небесные черты.
 
 
 
В глуши, во мраке заточенья
 
Тянулись тихо дни мои,
 
Без божества, без вдохновенья,
 
Без слез, без жизни, без любви.
 
 
 
Душе настало пробужденье,
 
И вот опять явилась ты,
 
Как мимолетное виденье,
 
Как гений чистой красоты.
 
 
 
И сердце бьется в упоенье,
 
И для него воскресли вновь
 
И божество, и вдохновенье,
 
И жизнь, и слезы, и любовь.
 
 
(II-1, 406–407)
 
Пушкинское слово «гений» находится в парономастическом соответствии с именем «Игея». Четвертая строфа у Пушкина сопряжена с финальной частью стихотворения Дельвига точной интертекстуальной рифмой: «спасенья / волненья / усыпленья / исцеленья» //«заточенья / вдохновенья».
В тематическом плане оба текста кощунственным образом ставят смерть (болезнь)/воскресение в зависимость от отсутствия/ присутствия женщины (исцеление имеет для кастрационной культуры эротическое значение). Дельвиг дешифрует этимологический смысл слова «Евангелие» («И весть об вас, как весть спасенья…»), Пушкин прямо говорит о воскресении («воскресли вновь»).
2.2. Но, хотя Пушкин и подхватывает тему, развитую Дельвигом, всячески сигнализируя об этом, он заметно усложняет устройство стихотворения по сравнению с избранным им претекстом. Пушкин делает структуру своего текста отражением содержания. Подобно тому как адресат его текста исчезает, не исчезая полностью, сохраняются по мере развертывания и рифмы стихотворения: «мгновенье / ты / виденье / красоты // безнадежной / суеты / нежной / черты // мятежный / мечты / нежный / черты // заточенья / мои / вдохновенья / без любви // пробужденье / ты / виденье / красоты // упоенье / вновь / вдохновенье / любовь». Если не считать четвертой строфы пушкинского стихотворения, которая, как говорилось, интертекстуально рифмуется с заключительной частью стихотворения Дельвига, все остальные строфы послания, адресованного А. П. Керн, удерживают в себе либо мужскую, либо женскую рифму, либо и ту и другую и тем самым превращают тему памяти в структурный принцип текста. Пушкин старался превзойти Дельвига за счет того, что тематизировал рифменную композицию своего стихотворения.
Вместе с тем Пушкин углубил текст Дельвига и тематически. Конечно же, не случайно он использовал глагол «рассеял» (этимологически сопряженный с «сеяньем») в прямом соседстве с оппозицией «мрак»/«свет», причем «мраку» у него эквивалентна «теснота», «бессобытийность», «утрата неба». Смерть и новое рождение ассоциируются у Пушкина с мифологемой зерна. Таким образом, в стихотворении обыгрывается этимологическое значение имени «Kern».
  
3. Пушкин и Вяземский: «Метель» / «Бесы»
 
3.1. В «Бесах» (1830) Пушкин прибегает к тому же интертекстуальному приему, что и в послании к А. П. Керн, на этот раз — в проекции на стихотворение Вяземского «Метель» (1828):