Том 2. Стихотворения и поэмы 1891-1931

Часть 58 из 79 Информация о книге
<Сентябрь 1891>
  На Н. С<абани>на
   Алла велик! Чрез Магомета
 Он древле чудо совершил:
 Собаке дал сан человека
 И даром слова оделил.
 Сей род Сабаниных всё жив поныне,
 Живет он, как и прежде жил.
 И хоть один из них и учится латыни,
 Но все собачьи он привычки сохранил.
 
 
<До 21 сентября 1891>
  «Толстой! На что ж это похоже?..»
   «Толстой! На что ж это похоже?
 Он еретик-с – ну, вот и всё.
 С своим Евангельем суется тоже…
 Ну, вот-с и больше ничего.
 Извольте-ка-с урок ответить,
 Да вашу книжечку-с пожалуйте сюда.
 Мне надо вам кой-что отметить.
 Наш будущий урок когда?
 Да! Послезавтра. Завтра воскресенье…
 Вам надо было бы поболее задать.
 Ведь всё равно, с практической-то точки зренья,
 Вы целый день-то будете гулять».
 
 
Январь 1892
  «Сколько мыслей, сколько дум…»
   Сколько мыслей, сколько дум
 Осаждают бедный ум;
 Сколько пламенных идей
 Рвутся к выходу скорей.
 Но в душе померкнул свет,
 И сказать их силы нет,
 Всюду ужас, мрак и страх,
 Силы нет в моих словах.
 Их нельзя в словах сказать,
 Невозможно удержать.
 А они сильней, сильней
 Рвутся к выходу скорей.
 От вопросов, мыслей, дум
 Ослабел несчастный ум.
 
 
14 мая 1894
  «Я знал фиалочку. Она…»
  А. М. П<етров>ой
 
  Я знал фиалочку. Она
 В тени дерев могучих
 В приятном обществе цвела
 Репейников колючих.
 И два репейника пред ней
 Душой благоговели,
 Старались быть всегда нежней
 И в глубине скорбели.
 Но наша фьялочка, увы!
 Их чувств не понимала,
 Она не ведала любви
 И тихо увядала.
 
 
17 мая 1895
Феодосия
  «Наступает страшный час…»
  «Amicus homo, qui non fleret?»
 
  Наступает страшный час
 Алексеевской эмульсии.
 У Фиалочки тотчас
 Начались конвульсии.
 Закусивши хлебной коркой
 Тут эмульсию с касторкой,
 Закричала: «Брат мой Орька!
 Как мне горько! Как мне горько!»
 А репейники вдвоем
 Корчатся в волнении,
 Поднимается содом
 И столпотворение.
 Обозвав репейник чушкой,
 Размахнулась Фьялка кружкой,
 В лоб репейнику пустила
 И затем проговорила:
 «Жизнь земная мне постыла!
 Убирайтесь вон, пока
 Не намяла вам бока!»
 И пошли колючки прочь
 И проплакали всю ночь.
 
 
17 мая 1895
Феодосия
  «Не высок, не толст, не тонок…»
   Не высок, не толст, не тонок,
 Холост, средних лет,
 Вид приятен, голос звонок,
 Хорошо одет.
 У него в руках всё бьется,
 Он любитель клякс
 И поэтому зовется
 «Ах, мой милый Макс».
 
 
<1896–1897>
  «Как ты внимательна была…»
   Как ты внимательна была,
 Как это вышло мило!
 Ты с Лерой к Харченке зашла,
 Бумагу мне купила.
 Затем пришла домой, и вот
 Писать письмо мне стала,
 А у Дурантевских ворот
 Собака завывала.
 Звучал недобрым этот вой…
 (Тьфу, черт!! Простите – клякса.
 Где ж промокашка?!!)… Пред тобой
 Носился образ Макса…
 И вой был вещим, может быть,
 Огня ведь нет без дыму:
 Как этот пес, готов я взвыть
 С тоски моей по Крыму.
 Густав Антоныч уж больной,
 Я буду болен тоже,
 Моя тоска, как этот вой,
 Изобразится в роже.
 (Хотел, как видите, сострить,
 Да вышло очень скверно).
 Пора в редакцию спешить –
 Меня уж ждут там, верно…
 Иду по улице – весна,
 В шинели зимней жарко,
 Зато вверху лазурь видна
 И солнце светит ярко.
 Уж тает снег, журчит ручей,
 Каменья обнажая,
 Где тени нет, там уж видней
 Под снегом мостовая.
 Весна! У всех мужчин штаны
 Подвернуты от грязи…
 
 
<Начало марта 1898
Москва>
  «Пред экзаменом он до полночи сидел…»
   Пред экзаменом он до полночи сидел,
 Извивалися строки, как змеи.
 Гимн весенний над ним из окошка звенел,
 Кто<-то> бледный над ним наклонялся и пел,
 А вокруг становилось темнее.
 И в туман расплывались страницы пред ним,
 Голова на тетрадь опустилась.
 То, чего он не знал, встало сном золотым,
 А что знал – то совсем позабылось.
 И пугливой мечтой в вещий сон погружен,
 Видит он римо-греческий сон:
 Птицы грецкие песни поют как на смех,
 И в полях зацветает гречиха,
 И в саду распускается грецкий орех,
 И на грех, позабыв прародительский грех,
 Грек на солнышке греется тихо.
 «Ωπωποι» распевает в саду соловей,
 «Φιλυι» откликаются розы,
 «Αγαπω» слышно в чаще зеленых ветвей,
 Почему-то вдали заблестел Вей-хай-Вей,
 А над ним всё Эротовы грёзы.
 В атмосфере склонений, как древний архонт,
 Выступают спряженья яснее,
 И гекзаметром волны идут через Понт,
 И Платон, Геродот, Демосфен, Ксенофонт,
 И девятая песнь Одиссеи!
 Вот Горация слышен каданс золотой,
 Расцветают в полях герундивы,
 И суп<и>ны уж дышат теплом и весной,
 И периодов звучных извивы!
 «О quo usquem! – звучит (замерла агора),
 Tandem tu, негодяй Каталина,
 Abuter' patientia?!»…
       - «Барин! пора
 Уж вставать вам!» – кричит Акулина.
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница