Том 5. Стихотворения

Часть 21 из 48 Информация о книге
2
  Помним всё. Он молчал,
 просиявший, прекрасный.
 За столом хохотал
 кто-то толстый и красный.
 
  Мы не знали тогда ничего.
 От пирушки в восторге мы были.
 А его,
 как всегда, мы забыли.
 
  Он, потупясь, сидел
 с робким взором ребенка.
 Кто-то пел
 звонко.
 
  Вдруг
 он сказал, преисполненный муки,
 побеждая испуг,
 взявши лампу в дрожащие руки:
 
  «Се дарует нам свет
 Искупитель,
 я не болен, нет, нет:
 я — Спаситель…»
 
  Так сказал, наклонил
 он свой так многодумный…
 Я в тоске возопил:
 «Он — безумный».
 
 
3
  Здесь безумец живет.
 Среди белых сиреней.
 На террасу ведет
 ряд ступеней.
 
  За ограду на весь
 прогуляться безумец не волен…
 Да, ты здесь!
 Да, ты болен!
 
  Втихомолку, сметной
 кто-то вышел в больничном халате,
 сам не свой,
 говорит на закате.
 
  Грусть везде…
 усмиренный, хороший,
 пробираясь к воде,
 бьет в ладоши.
 
  Что ты ждешь у реки,
 еле слышно колебля
 тростники,
 горьких песен зеленого стебля?
 
  Что, в зеркальность глядясь,
 бьешь в усталую грудь ты тюльпаном?
 Всплеск, круги… И, смеясь,
 утопает, закрытый туманом.
 
  Лишь тюльпан меж осоки лежит
 весь измятый, весь алый…
 Из больницы служитель бежит
 и кричит, торопясь, запоздалый.
 
 
 Март 1904 
 Москва 
  Жертва вечерняя
   Стоял я дураком
 в венце своем огнистом,
 в хитоне золотом,
 скрепленном аметистом —
 один, один, как столб,
 в пустынях удаленных, —
 и ждал народных толп
 коленопреклоненных…
 Я долго, тщетно ждал,
 в мечту свою влюбленный…
 На западе сиял,
 смарагдом окаймленный,
 мне палевый привет
 потухшей чайной розы.
 На мой зажженный свет
 пришли степные козы.
 На мой призыв завыл
 вдали трусливый шакал…
 Я светоч уронил
 и горестно заплакал:
 «Будь проклят. Вельзевул —
 лукавый соблазнитель, —
 не ты ли мне шепнул,
 что новый я Спаситель?..
 О проклят, проклят будь!..
 Никто меня не слышит…»
 Чахоточная грудь
 так судорожно дышит.
 На западе горит
 смарагд бледно-зеленый…
 На мраморе ланит
 пунцовые пионы…
 Как сорванная цепь
 жемчужин, льются слезы…
 
  Помчались быстро в степь
 испуганные козы.
 
 
 Август 1903 
 Серебряный Колодезь 
  Мания
   Из царских дверей выхожу.
 Молитва в лазурных очах.
 По красным ступеням схожу
 со светочем в голых руках.
 
  Я знаю безумии напор.
 Больной, истеричный мой вид,
 тоскующий взор,
 смертельная бледность ланит.
 
  Безумные грезы свои
 лелеете с дикой любовью,
 взглянув на одежды мои,
 залитые кровью.
 
  Поете: «Гряди же, гряди».
 Я грустно вздыхаю,
 бескровные руки мои
 на всех возлагаю.
 
  Ну, мальчики, с Богом,
 несите зажженные свечи!..
 Пусть рогом
 народ созывают для встречи.
 
  Ну что ж — на закате холодного дня
 целуйте мои онемевшие руки.
 Ведите меня
 на крестные муки.
 
 
 Август 1903 
 Серебряный Колодезь 
  Забота
 1
  Весь день не стихала работа.
 Свозили пшеницу и рожь.
 Безумная в сердце забота
 бросала то в холод, то в дрожь.
 
  Опять с несказанным волненьем
 я ждал появленья Христа.
 Всю жизнь меня жгла нетерпеньем
 старинная эта мечта.
 
  Недавно мне тайно сказали,
 что скоро вернется Христос…
 Телеги, скрипя, подъезжали…
 Поспешно свозили овес.
 
  С гумна возвращался я к дому,
 смотря равнодушно на них,
 грызя золотую солому,
 духовный цитируя стих.
 
 
2
  Сегодня раздался вдруг зов,
 когда я молился, тоскуя,
 средь влажных, вечерних лугов:
 «Холодною ночью приду я…»
 
  Всё было в дому зажжено…
 Мы в польтах осенних сидели.
 Друзья отворили окно…
 Поспешно калоши надели.
 
  Смарагдовым светом луна
 вдали озаряла избушки.
 Призывно раздался с гумна
 настойчивый стук колотушки.
 
  «Какие-то люди прошли», —
 сказал нам пришедший рабочий.
 И вот с фонарями пошли,
 воздевши таинственно очи.
 
  Мы вышли на холод ночной.
 Луна покраснела над степью.
 К нам пес обозленный, цепной
 кидался, звеня своей цепью.
 
  Бледнели в руках фонари…
 Никто нам в ночи не ответил…
 Кровавую ленту зари
 встречал пробудившийся петел.
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница