Избранные произведения. Том 1

  
ОСВОБОЖДЕНИЕ
   
Освобождение
 
 
 
Напрягая последние силы,
 
Я ушел, обезумев весной,
 
Из огромной братской могилы,
 
Где почил мир, когда-то родной.
 
 
 
И под свист весенней метели,
 
Пробираясь ввысь по тропам,
 
Не смотрел я, как милые тлели,
 
Как глаза их ушли в черепа.
 
 
 
Забывал, сколько чувств и мыслей
 
Я оставил там, за собой.
 
Ведь вселенная на коромысле
 
Закачалась, гремя борьбой.
 
 
 
И вознесся я с нею в пламя
 
Небывалого бытия.
 
О века грядущие, с вами,
 
Навсегда теперь с вами я!
 
 
 
В новый мир за трудом веселым,
 
Не сгибаясь под грузом гроз,
 
Я богатым пришел новоселом,
 
Я так много с собой принес!
 
 
 
Но бывает, что в час унылый
 
Я боюсь быть один с тишиной.
 
И бегут родные могилы,
 
Кивая крестами, за мной.
 
 
1926
 
  
Прабабка
 
 
Рогнеде Г<ородецкой>
 
 
 
Обветренною босоножкой,
 
Смела, смешлива и смугла,
 
Она под барское окошко
 
Сплясать и погадать пришла.
 
 
 
Монисто на груди блестело,
 
Струились косы в два ручья,
 
И темное дышало тело
 
Из разноцветного тряпья.
 
 
 
Сердитый прадед был в халате,
 
В ермолке, с длинным чубуком,
 
И злился, что шутя истратил
 
Деньжонки за орловский дом.
 
 
 
Но всё ж, вооружась лорнетом.
 
Он на цыганку поглядел —
 
И вздрогнул. Дело было летом.
 
Цвели кувшинки на пруде.
 
 
 
Смеясь, к цыганке прадед вышел,
 
И жадный взор холостяка
 
По ней узор горячий вышил.
 
И по груди и по щекам.
 
 
 
И буйно вспыхнуло здоровье
 
В крови его набухших жил.
 
С своей упрямостью воловьей
 
Он жребий свой и мой решил.
 
 
 
Засел с бурмистром в кабинете,
 
На счетах щелкал и кричал:
 
«Купить сейчас же! Иль в ответе
 
Ты будешь с пятки до плеча».
 
 
 
С деньгами было очень слабо,
 
Иль дом закладывать опять?
 
Всю ночь галдел под садом табор:
 
Берет женой или гулять?
 
 
 
Уж прадед звал бурмистра высечь,
 
И солнце искрилось в росе,
 
Когда решили: сорок тысяч,
 
Законный брак и пир для всех.
 
 
 
Согласен! И с гортанным пеньем
 
Цыгане ринулись к вину,
 
Ценой последнего именья
 
Помещик приобрел жену.
 
 
 
И в дом вошла цыганка павой,
 
Моей прабабушкой вошла.
 
Соседи вкруг охальной славой
 
Звонят во все колокола:
 
 
 
«Скандал! Жениться? Что за бредня?
 
Купил, так потихоньку жри!»
 
И лутовиновская ведьма
 
Топорщилась: «Quelle sauvagerie!» [62]
 
 
 
Но, крепок нравом неминучим,
 
Веселый от своей судьбы,
 
На свадьбе всех споил Анучин
 
От парадиза до избы.
 
 
 
Кутили всласть. Плясали пары.
 
И прадед слушал визготню.
 
Потом спустил борзых поджарых
 
На охмелевшую родню.
 
 
 
И разметалась в изголовье
 
Цыганских кос густая тень.
 
Спасибо, прадед! Дикой кровью
 
Ты сбил с меня дворянства лень.
 
 
 
И я люблю коней, и пляску,
 
И пыль дорог, и дым костров.
 
Цыганки полевую ласку
 
Вы пьете из моих стихов.
 
 
1926
 
  
Верблюд
 
 
 
За простой человеческой лаской
 
Я блуждаю по всем этажам,
 
И восточной мне кажется сказкой
 
Этот путь мой по мертвым глазам.
 
 
 
За конторки, в столы и диваны
 
Вы засунулись, высунув лбы,
 
А в пустынях бредут караваны
 
За миражем песков голубых.
 
 
 
Восковые вы куклы иль люди?
 
За стекляшками глаз — ничего!
 
Я мечтаю о рыжем верблюде,
 
О глазах человечьих его.
 
 
 
Изможденный, усталый, нелепый,
 
Переход совершая большой,
 
Он однажды в старинные склепы,
 
Умирая от жажды, зашел.
 
 
 
Чинно в склепе сидели скелеты.
 
Каждый важно смотрел пустотой.
 
Перед каждым мечи и браслеты.
 
Перед каждым кувшин золотой.
 
 
 
С виду тоже как будто и люди,
 
Но без жажды, хоть бешеный зной.
 
Было мало терпенья в верблюде.
 
Плюнул в них он последней слюной.
 
 
 
За простой человеческой лаской
 
Я блуждаю по всем этажам,
 
И восточной мне кажется сказкой
 
Этот путь мой по мертвым глазам.
 
 
1926, Москва
 
  
Мой сад
 
 
 
Мне выпала печальная услада
 
Устами юных рассказать свое.
 
Я широко раскрыл ворота сада,
 
Где сам засеял песен забытье.
 
 
 
Мой заповедный сад, мой потаенный!
 
Ты весь, мой сад, пошел на семена,
 
И я смотрю, как дуб уединенный,
 
На всхоженные мною племена.
 
 
 
Я выходил березе белотелой
 
Стыд девичий и слезы, злей людских,
 
Чтобы ее печалью оробелой
 
Звенел рязанского страдальца стих.
 
 
 
Я звонницу построил в куще сосен,
 
Чтоб застонали ввысь колокола
 
И синева онежских древних весен
 
Слепым певцам пригрезиться могла.
 
 
 
Я Волги зачерпнул ковшом созвездья
 
И корни вволю буйством напоил,
 
Чтоб по увеям леса вольной вестью
 
Ширяевские пели соловьи.
 
 
 
Мой вешний сад, как ты богато вырос!
 
Как широко гудит зеленый звон!
 
Ни вихорья времен, ни крови сырость
 
Не тронули твоих высоких крон.
 
 
 
И речь идет по певчему народу,
 
Что мне пора, давно уже пора
 
Свалить себе на смертную колоду
 
Хороший ствол ударом топора.
 
 
 
Но мне еще не хочется под дерен.
 
Я сруб рублю. А в сад старинный мой
 
По вечерам, работою заморен,
 
Хожу дышать животворящей тьмой.
 
 
 
И пóросли, так веселы, так свежи,
 
Теснятся, тянутся избытком сил,
 
Как будто бы они всё те же, те же,
 
Которые когда-то я садил.
 
 
1926