Избранные произведения. Том 1

  
Валерию Брюсову
 
 
 
В те годы, в страшные те годы,
 
Когда в провале двух эпох
 
Мерцали мертвые эподы
 
Кошмарами Эдгара По, —
 
 
 
Когда свирелями Верлена
 
Звенел в поэтовой молве
 
Закон губительный: из плена
 
Лети, лети! — Au vent mauvais! [61]
 
 
 
Когда как мертвых листьев шорох
 
Был слог, был звук, был лепет слов,
 
Зануженных в шаманьих шорах, —
 
Свое он начал ремесло.
 
 
 
Да. Помним. Заласкать мещане
 
Хотели бронзу, сталь и медь,
 
Чтобы от их проржавых тщаний
 
Гортани гневной онеметь.
 
 
 
Но Врубелем в тончайший контур,
 
Собой — в законченный портрет
 
Навеки впаян, — горизонту
 
Ночному был он строгий свет.
 
 
 
Кругом на отмели и рифы
 
Бросались в гибель корабли,
 
И клювами когтили грифы
 
Мыс Прометеевой земли.
 
 
 
Кликуши плакали и выли,
 
Освистывали пьедестал
 
И злобой харкали — не вы ли,
 
Кто нынче в гроб ему рыдал?
 
 
 
Он устоял, шальному тропу
 
Подковой мягкий рот стеснив,
 
Валун Рутении в Европу
 
Перегранил — Бореев с нив.
 
 
 
И стал над безднами провала,
 
На грани берегов иных,
 
На догоранье карнавала
 
Смотрел с презреньем седины.
 
 
 
И первым смелым из былого
 
Вошел в огонь, в грозу, в Октябрь,
 
Свое взыскующее слово
 
С багряной бурею скрестя.
 
 
1924, Москва
 
  
Велимиру Хлебникову
 
 
 
За взлетом розовых фламинго,
 
За синью рисовых полей
 
Все дальше Персия манила
 
Руками старых миндалей.
 
 
 
И он ушел, пытливо-косный,
 
Как мысли в заумь, заверстав
 
Насмешку глаз — в ржаные космы,
 
Осанку денди — в два холста.
 
 
 
Томился синий сумрак высью,
 
В удушье роз заглох простор,
 
Когда ко мне он ловкой рысью
 
Перемахнул через забор.
 
 
 
На подоконник сел. Молчали.
 
Быть может, час, быть может, миг.
 
А в звездах знаки слов качались,
 
Еще не понятых людьми.
 
 
 
Прорежет воздух криком птичьим,
 
И снова шорох моря нем.
 
А мы ушли в косноязычье
 
Филологических проблем.
 
 
 
Вопрос был в том, вздымать ли корни
 
Иль можно так же суффикс гнуть.
 
И Велимир, быка упорней,
 
Тянулся в звуковую муть.
 
 
 
Ч — череп, чаша, черевики.
 
В — ветер, вьюга, верея.
 
Вмещался зверь и ум великий
 
В его лохматые края.
 
 
 
Заря лимонно-рыжим шелком
 
Над бархатной вспахнулась тьмой,
 
Когда в луче он скрылся колком,
 
Все рассказав — и все ж немой.
 
 
 
И лист его, в былом пожухлый,
 
Передо мной давно лежит.
 
Круглеют бисерные буквы
 
И сумрачные чертежи.
 
 
 
Урус-дервиш, поэт-бродяга
 
По странам мысли и земли!
 
Как без тебя в поэтах наго!
 
Как нагло звук твой расплели!
 
 
 
Ты умер смертью всех бездомных.
 
Ты, предземшара, в шар свой взят.
 
И клочья дум твоих огромных,
 
Как листья, по свету летят.
 
 
 
Но почему не быть в изъяне!
 
Когда-нибудь в будой людьбе
 
Родятся всё же будетляне
 
И возвратят тебя в себе.
 
 
1925, Москва
 
  
Сергею Есенину
 
 
 
Ты был мне сыном. Нет, не другом.
 
И ты покинул отчий дом,
 
Чтоб кончить жизнь пустым испугом
 
Перед весенним в реках льдом.
 
 
 
Ты выпил все, что было в доме,
 
И старый мед и древний яд,
 
Струя запутанный в соломе,
 
Улыбчивый и хитрый взгляд.
 
 
 
И я бездумно любовался
 
Твоей веселою весной
 
И без тревоги расставался
 
С тобой над самой крутизной.
 
 
 
А под горой, в реке, в теснинах,
 
Уже вставали дыбом льды,
 
Отец с винтовкой шел на сына,
 
Под пули внуков шли деды.
 
 
 
Былое падало в овраги,
 
И будущее в жизнь рвалось.
 
На мир надежды и отваги
 
Враги накаливали злость.
 
 
 
И разгорался бой упорный,
 
Винтовка приросла к рукам.
 
А ты скитался, беспризорный,
 
По заунывным кабакам.
 
 
 
Ты лебедем из грязи к славе
 
Рванулся дерзко. И повис.
 
Ты навсегда мой дом оставил,
 
И в нем другие родились.
 
 
 
Река несла под крутизною
 
Испуганный ребячий труп.
 
Ладонь обуглилась от зноя,
 
Сломались брови на ветру.
 
 
1927
 
  
Дмитрию Фурманову
 
 
 
В какой-то щели Госиздата,
 
Средь вороха бумажных дел,
 
Я повстречал такого брата,
 
Каких по крови не имел.
 
 
 
Он обласкал огромным взглядом,
 
Обмолвясь: «Только не кури!»
 
И вдруг в беседе, близко, рядом,
 
Я увидал крыло зари —
 
 
 
Той, что, бесстрашием вскипая,
 
Гнала в пустыню Иргаша,
 
Той, для которой пал Чапаев,
 
Той, что до солнца хороша.
 
 
 
И часто после, неутомно
 
По лестницам стихи влача,
 
Я в маске труженика скромной
 
Лицо героя различал.
 
 
 
И сплелся я лучом незримым
 
С улыбкою его зари,
 
Когда о книгах, о любимых,
 
Со мной он грустно говорил:
 
 
 
Что вот нельзя. Что много дела.
 
А то бы сколько написал…
 
И вдруг — могила мхом одела
 
Бессмертной бури голоса.
 
 
1927