Житница сердоболия
Рудин Накануне
Я часто пишу о монстрах.
А вот жил такой очень хороший доктор Рудин, по имени-отчеству Бронислав Васильевич.
Это был доктор Астров нашего времени, выросший из Ионыча и в Ионыча же превратившийся. Работал в нашей районной поликлинике, где лечил дедушку (совокупного и моего), бабушку (совокупную и мою) и меня.
Доктору Астрову было легко. Ему и спивалось-то под соловьиные песни, под сверчка, под перебор гитарных струн. А доктору Рудину спивалось тяжко, по-звериному, пещерно. К нему приходил совокупный дедушка и приносил бутылочку водки. Я не приносил, но от меня приходил персональный дедушка и приносил бутылочку водки в благодарность за меня.
Он был очень добрый, тот Бронислав Васильевич, огромный, неряшливый, чуть суетливый, сильно близорукий, поросячий лицом. Выбрасывал свою тушу из-за стола и метал ее к коечке, где я лежал, обнаживши живот образца третьего курса мединститута. Доктору Рудину было понятно, что мне не хочется ехать в колхоз. Поэтому я и болен, а он ведь не только Рудин, но и доктор, а значит, должен лечить не болезнь, а больного.
- Ну, для порядку, - говорил доктор Рудин и трижды бил меня в живот тремя твердыми холодными пальцами. Этот диагностический прием остался мне непонятным по сей день, но я все равно не раз применял его, и всегда с поразительными результатами.
- Ну, на хронический я тебе натянул, - вздыхал доктор Рудин, уже запрыгнувший за стол обратно. - Приходи через три недели, там чего-нибудь сочиним.
Дедушка сочинял бутылочку.
- С Алексея, с Алексея надо бы, - весело щурил Рудин свиные глазки и прятал бутылочку в стол.
Потом он шел по квартирам и возвращался поздно.
Однажды я видел его в полночном троллейбусе. Доктор Рудин ронял портфель. По странному капризу памяти он узнал меня, сложил кисти в замок, насупился, выпятил толстые губы и стал кивать: мол, все путем у нас будет, Алексей, все у нас под контролем. Но говорить он не мог, ему мешали алкогольные пузыри
Он был один мужского пола среди стервятниц, терапевтических баб, и те, у которых дома водились свои рудины, его бессердечно и наверняка заклевали. Его уволили, и эта широкая, пошатывающаяся спина растворилась в очередных сумерках - то ли памяти, то ли августовских.
Я ему очень благодарен. Его любили. Вряд ли он живой, хотя я надеюсь.